|
На
предыдущую страницу
ИРКУТСК – ВЛАДИВОСТОК – НОГАЕВО
На товарном дворе станции Иркутск нас отсчитали по
шестьдесят, переписали по фамилиям и годам рождения и
погрузили в вагоны с решетками на маленьких оконцах – с
форточку. По обе стороны от двери в вагонах в два яруса нары
из новых толстых досок, посередине круглая железная печка на
четырех прибитых к полу ножках, под печкой песочница. Ночь
провели на нарах, прижимаясь друг к другу от холода –
кончалась первая половина ноября. Утром паровоз дал гудок и
вагоны покатились по рельсам, то в одном, то в
противоположном направлениях. Вскоре движение прекратилось,
мимо вагонов прошли люди с какими-то железяками. Примерно
через час – продолжительный гудок и поезд покатился уже в
одном направлении, набирая скорость. Дорога в неизвестность…
На одной из остановок нам дали хлеб, по куску селедки, два
ведра кипятка и на всех четыре кружки. На следующей
остановке в вагон влезли два конвоира, согнали нас в один
угол и выталкивая по одному на другую сторону – пересчитали.
Холод давал себя знать, и мы стали разламывать верхние нары,
у кого-то нашлись спички, и печка скоро загудела.
Хоть немного поспали в тепле, а тепло очень быстро
выветривалось. Так и ехали, получая хлеб, селедку, кипяток,
так же нас пересчитывали, гоняя из одного угла вагона в
другой. Печку старались топить только на ходу поезда и к
ночи. На станции Волочаевка поезд стоял часов шесть, и мы
увидели, что с фасада вокзала снимают портрет Ежова. В
вагоне ликование: «Довезут до Владивостока и распустят по
домам!!!».
На товарный двор станции Владивосток мы прибыли в середине
дня, после переклички по делам, нас выстроили в длинную
колонну по четыре в ряд, окружили конвойными с собаками и
долго вели под моросящим дождем к воротам пересыльной
тюрьмы. В обширной зоне, обнесенной высоченным забором с
колючей проволокой, стояли четыре ряда бараков. От колонны
отсчитывали уже «принятых» обычной перекличкой по делам и
отсчитанных разводили по баракам. В третий отсчет попал я и
большинство жителей корпуса № 23 Иркутской тюрьмы. Когда
перед входом в барак приказали избрать старосту, им стал тот
же Степан Косыгин. Обитателей барака Косыгин разделил на
десятки, в которых избрали десятских. В бараке вдоль стен
сплошные двухъярусные нары и пока не тесно.
Против всякого ожидания под вечер нас, в сопровождении двух
надзирателей, привели к бараку, который, судя по дымящимся
трубам, был кухней. На площадке перед кухней- длинные столы
из досок на столбах вкопанных в землю, и по обеим сторонам
от столов такие же скамьи. Дали суп, не с овсянкой, а с
чечевицей, деревянные ложки. Суп исчезал из мисок очень
быстро. Через полчаса нас вернули в барак и заперли двери на
ключ. Расползлись по нарам и вскоре весь барак сопел, храпел
и вскрикивал (видимо снились допросы следователей).
Владивостокская пересылка, видимо строилась на века. В
бараке умывальник на десять сосков, огорожен досками закуток
с четырьмя парашами, выносимых по утрам приходящей обслугой.
А с кормлением порядка надлежащего не было. Через полчаса
после подъема староста в сопровождении шести крепких мужиков
уходил за пайками, сопровождали старост для переноски
ящиков-носилок и охраны их в пути от хлеборезки до бараков,
так как были случаи нападения «блатных» и барак на сутки
оставался без хлеба. Хлеб был в основном кукурузный,
полученная пайка съедалась с бережением, хлеб в руках просто
рассыпался на крошки.
В один из дней перед концом ноября был произведен медосмотр,
измеряли рост, объем грудной клетки, осматривали и ощупывали
тело, спрашивали какие болезни перенес раньше вот и весь
осмотр. Тридцатого ноября, после раздачи хлеба, вызывали по
списку с вещами, вывели из барака и повели к воротам
пересылки. За воротами пересылки была видна длинная колонна
по четыре в ряд. Нас как обычно перекликнули по делам,
пересчитали и присоединили к колонне, окружив конвоем с
собаками. Колонна тронулась, прошел шепоток, что ведут на
Чуркин мыс, шли более двух часов. Перед трапом громадного,
по сравнению с байкальскими, парохода «Джурма» нас снова
пересчитали, и вот мы уже в трюме. По стенам трюма два яруса
нар из досок, тусклый свет от небольших ламп под потолком,
под полом в щелях отблески воды. Люди в трюм все прибывали и
прибывали. Поступил приказ разделиться на сотни, выбрать
сотенных. Рассчитывались по местам на нарах, между сотен
устраивали какую-нибудь примету. Сотенным оказался и я, то
ли за приметность среди других по собачьей дохе, то ли
кто-либо из избиравших знали меня, как сотенного корпуса №
23 в Иркутске.
В трюме прошел слух, что нас не меньше трех с половиной
тысяч на борту парохода, прибывавшие последними уже не
находили мест на нарах и устраивались прямо на влажном полу,
под нарами. Духоты особой не было, даже когда закрыли люки,
работала вентиляция. На рассвете 1 декабря 1938 года пароход
«Джурма» пошел в порт Нагаево.
Питание в пути оставляло желать лучшего. Утром по команде
сотенные с сопровождающими поднимались из трюма, шли к
раздаточной каюте, получали по два мешка сухарей, полмешка
селедки перерезанной пополам и спустившись в трюм раздавали
своей сотне. Воду в трюм спускали в ведрах на веревке по
пять-шесть ведер на люк, но напиться почти никому не
удавалось, люди лезли по головам, вода разливалась и потом
можно было только высасывать влагу из одежды. Правда, сухари
и селедка после двух дней плавания очень многих перестали
интересовать. При выходе из Татарского пролива в Охотское
море налетел шторм, пароход так болтало, что большинство
свалилось с морской болезнью и от еды отказывались, а воду
уже можно было дать особо тяжелым из кружки. С водой для
меня в первые дни было легче, чем остальным. Путь от трюма
до раздатки контролировался конвойными, а матросы, видимо
зная, как нам достается вода, ставили на пути, за бухтами
свернутых канатов, железяками кружки или банки с водой и
незаметно указывали нам. Мы хватали емкость и пили пока
конвоиры не выбивали ее из рук. Шторм трепал наше судно до
самой бухты Нагаево, и поздним вечером, как только
прекратился дождь со снегом, стали различимы какие-то огни.
Я спал и не видел как пароход вошел в бухту и встал к
причалу. Ветер уже не свистел, но волны еще бились о борт,
но качка почти не ощущалась. Еще сутки мы были в трюме, за
это время стали приходить в себя те, кто вообще не мог
встать. Почистились, кто как смог, прибрали свои вещички.
На утро у борта отряд людей с винтовками и собаками, начался
прием и сдача с этапа. Перекличка, подсчет и партию уводили,
как оказалось, в баню-пропускник.
Нас ввели в большой предбанник со скамейками около стен,
перегородка была из досок, примерно на метр от пола,
остальная до потолка – металлическая сетка с окошками
прикрытыми фанерными дощечками.
Раздеваясь у перегородки я увидел, что из мойки вышла толпа
голых людей и прошла к противоположной стене и, проходя
близко к сетчатой стенке, некоторые взяли какие-то свертки.
Потом смотрю, мой сосед, раздеваясь, сворачивает свои вещи в
сверток и просунул в фанерное окошечко. Поняв, что так можно
сохранить свои вещи, так же поступил и я, вывернул доху,
засунул в рукав брюки и носки, рубахой-толстовкой связал
сверток и кое-как просунул в окошко.
При входе в мойку каждому совали в руку кусочек мыла, очень
маленький, меньше спичечного коробка. Водой, правда, не
ограничивали, зато ограничивали временем. Как следует
вымыться таким количеством мыла и времени было невозможно,
но хоть что-то, за многие дни без бани. Когда нас вывели из
мойки я сумел взять свой сверток. В следующем помещении нам
выдали лагерное обмундирование: ватную телогрейку, ватные
штаны, ватную шапку, бязевое нательное белье, портянки и
ботинки на резиновой подошве.
После бани и переодевания нас построили и повели куда-то.
Шли мы долго, хотя расстояние было не больше четырех
километров. Люди, не пришедшие в себя от морской болезни,
несмотря на окрики конвойных, скорость не увеличивали, да
еще обледеневшая дорога и резиновые подошвы были причиной
многих падений, причем, падал один и сбивал с ног многих, а
те еще нескольких. Колонну останавливали, чтобы навести
порядок и так до самого лагеря, к которому мы подошли в
сумерках.
Лагерь был окружен высоченным забором, внутри территории был
еще забор, с колючей проволокой. Территория разделена на две
части, в большей ее части бараки, обнесенные оградой с
колючей проволокой. В меньшей части – бараки без проволоки и
палатки из брезента. У стены перегораживающей зону большой
барак с несколькими дымящими трубами, вблизи от него еще
барак с одной трубой. У ворот зоны нас пересчитали и наш
конвой передал нас дежурным, появившимся с территории зоны.
Они повели нас к бараку и пропуская в барак снова
пересчитали.
В бараке нет окон, вдоль стен сплошные двухъярусные нары, в
центре – стол длинный и скамьи с обеих сторон. Недалеко от
входа железная печь в песочнице, но топлива при ней не
наблюдается. Очень холодно.
Те, кто еще имел силы, занимали верхние нары, остальные
просто без сил валились на нижние, но тесноты не было. Через
некоторое время от дыхания и тел воздух немного согрелся и
стало капать с потолка. Но люди настолько обессилены, что
это уже не мешает. Спать, только спать…
Утром нас разбудили ударами в рельс, некоторых пришлось
будить, стаскивая с нар за ноги. Лагерная обслуга (из
малосрочников) внесла два бака с питьевой водой и связку
алюминиевых кружек. Воду разделили – по кружке на каждого,
кружки оставили в бараке. После умывания, на всякий случай
разделились на десятки, выбрали десятских и опять десятским
стал я. Примерно через час после подъема опять появилась
обслуга с хлебом в ящиках, раздали пайки по 600 граммов. Еще
внесли два бака жиденького чуть подслащенного чая. Пайки
уничтожены, чай вычерпан до дна, и большинство снова на
нары, кто досыпать, кто вспомнить пережитое, кто молча, кто
вслух. Некоторые пытались общаться, чтобы познакомиться,
ведь понимали, что обитать вместе возможно придется
долгонько.
Один из соседей оказался бухгалтером, получившим шесть лет
за должностное преступление, и все время удивлялся, как это
он оказался среди «врагов народа», жаловаться на
неправильное определение на этапе было некому. Человек этот
впоследствии сыграл немалую роль в моем трудоустройстве.
В обед та же обслуга внесла баки с супом, из в прах
разварившейся селедки с овсянкой. Ужин был таким же. При
таком питании, хоть и не обильном и однообразном, лежа
целыми днями на нарах, существовать было можно, но
истощенный за три месяца, не очень упитанный и до этого
организм, требовал добавок. Однажды мне удалось уговорить
охранника за три трехрублевки, которые дал мне перед этапом
старик раздатчик (приятель моего отца) в Иркутской тюрьме, и
тот пропустил меня в малую зону, где я променял свои брюки и
толстовку на булку хлеба и кусок сахара. Сахар съел по
дороге обратно, хлеб принес в барак, полбулки съел, а вторую
половину завернул в телогрейку, и положил ее под голову.
Утром телогрейка на месте, а хлеба нет.
В Нагаево мы прибыли 6 декабря, а числа 19-20 нас вывели к
воротам пересылки, усадили в машины крытые брезентом и
повезли. При посадке конвоир взял меня за рукав и сказал,
что я буду отвечать за то, чтоб никто из машины не выскочил,
и буду получать и раздавать этапный паек. В кузове тесно,
хотя конвойных с нами не было, видимо считалось, что бежать
уже некуда, край земли. Из разговоров конвойных мы уловили,
что везут нас на прииск Утиный, и как потом я узнал, это
около 400 километров. Часа через два-три пути машины
остановились, половинка двери кузова открылась и мне
скомандовали:
– Старшина на землю.
Я спрыгнул, мне швырнули два мешка больших и один маленький.
Команда:
– Бери мешки, идем получать пайки!
Метрах в двухстах от остановки машин вахта лагеря, нас
пропустили в зону, я остался у ворот, конвоир ушел, минут
через 15 позвал меня, повел к каптерке. Там мне в один мешок
накидали сорок паек хлеба, в другой сорок половинок селедки,
а в мешочек сыпанули сахара-песка. Подал я все в кузов, влез
в машину сам, и как только конвоир последней машины сел в
свою кабину мы поехали.
Вечером та же самая процедура получения паек и раздача их в
пути.
Утром мы доехали до поселка Палатка, нас выгрузили,
пересчитали и ввели в барак, где были печки-бочки и куча
дров из стланика. Нам объявили, что мы будем ждать здесь
машины с прииска Утиного, конвойный дал нам спичек на
растопку и нас заперли снаружи (был слышен лязг железа). На
нарах всем лежачих мест не хватило, спали по очереди, но
сидели все. Утром вошли конвойные, взяли нескольких человек
и те принесли хлеб и несколько ведер воды. Только мы поели,
как вошел старший конвоя и сказал, что какое-то торговое
предприятие Палатки просит людей для копки траншей под трубы
отопления от котельной. За это обещают продукты, но за
деньги, и что машины за нами придут не ранее, чем завтра, а
сегодня мы сможем заработать хлеб, сахар и даже мясо, если у
нас найдутся деньги. Старшины быстро переговорили со своими
и сказали, что деньги будут, но сколько..? А поработать на
свежем воздухе все согласны.
Нас привели к обозначенной колышками теплотрассе, там лежали
кучи лопат, кайл, ломиков. Расставили нас на участках «от
седова, до седова» попарно и мы начали работать. Грунт еще
не промерз сильно, и взрыхленный ломиками и кайлушками
хорошо шел на лопату. 120 человек, в большинстве давно не
очень двигавшихся, работали без перекуров, потому что табаку
ни у кого и не было – сила не малая и траншея готова была
уже к вечеру. Остались только валуны в некоторых местах, с
которыми справиться вручную было невозможно. Пришел какой-то
человек в белом овчинном полушубке, осмотрел все, видно было
что доволен, потряс руку старшему конвоя. Потом старший
конвоир взял с собой нескольких людей и ушли. Вернулись с
хлебом, мясной тушенкой и сахаром. Конвоир сам вскрывал
банки ножом, вытряхивал тушенку, ее делили крышкой от банки,
а сахар спичечным коробком. Делили на всех поровну, без
учета, чьи деньги были внесены на выкуп продуктов.
Отпировали, как и не мечталось.
Назавтра получили в лагере Палатка этапное питание на день
при погрузке в машины, где разделили и съели уже на ходу ( у
меня и до сих пор такая поговорка: « Не оставляй на завтра,
того, что можешь съесть сегодня».)
И в этот же день мы неожиданно получили еще пайку в дороге.
Как старший конвоя это обделывал, покрыто мраком
неизвестности до сего времени.
На участок Холодный прииска Утиный мы прибыли часов в 11
вечера. Нас приняли, но в бараки не повели. Привели в пустую
столовую, где в одном из двух окошек мы увидели голову
нашего старшего конвоира. Повар подтащил к окошку два бачка
и начал разливать суп по полчерпака, но супа на всех не
хватило. Старший в досаде махнул рукой, сказал:
– Не поминайте лихом, я поехал за другими.
Воцарилось молчание, никто даже не успел ничего сказать,
хоть каких то слов благодарности за человечность. Кто был
этот человек – не известно. После ухода конвойного в
столовую вошел начальник лагеря участка Холодный, мужчина
полный, с круглой физиономией красного цвета (услышали от
повара его фамилию - Зарубайло).
Его приветственная речь, обращенная к нам была примерно
такого содержания:
– Вы думаете, что вырветесь с Колымы? Забудьте и думать, вы
будете удобрять своими костями колымскую землю! Единственно,
как можете подольше здесь прожить - это хорошо работать.
В столовой мы просидели на полу до утра.
Колыма-Колыма, чудная планета 12 месяцев зима-остальное
лето.
Измерения на этой планете – годы, тяжелые, тоскливые,
страшные.
КОНЕЦ 1938-ГО, 1939 ГОД
Из столовой нас вывели еще до удара рельсы и подвели к бане.
Отсчитали несколько человек и впустили внутрь, остальные
остались ждать на морозе. Разделись в тесной раздевалке,
вещи снятые с себя связали веревочками и отдали в
пропарочную. Прошли в мойку, мыла малюсенький кусочек, вода
строго по норме, в первый подход черпак горячей воды, во
второй подход черпак горячей и полчерпака холодной, больше
не подходи, иначе черпаком по хребту… Нательное белье было
приказано оставить в раздевалке, когда мы вышли из
помывочной, белья нашего уже не было. Нам выдали старенькое.
видавшее виды, с заплатками белье, а из пропарочной
выкидывали горячую еще нашу одежду. Доха моя почти не
пострадала, только один рукав был немного стянут.
Из бани нас повели к столовой, где раздали пайки хлеба и
чай, а потом ввели в палатку, стены были из кирпича и из
мха, потолок из жердей, как и двухскатная крыша, накрытая
брезентом, а поверх брезента пласты мха. Вдоль стен
одноярусные нары, посередине печка-бочка, стол.
За столом человек в форменной одежде, при свете керосиновой
лампы, рассортировывал какие-то бумаги. Он велел нам стоять
и проходить в другой конец барака только вызванным. Для
вызванных десяти человек следовало:
– В бригаду Григорьева, – и их уводил человек с красной
повязкой на рукаве.
Так распределялись по бригадам, я и еще шесть человек были
отправлены в бригаду Мокеенко. Нас встретил человек среднего
роста, широкоплечий лет под сорок. Переписал фамилии,
спросил кто кем работал до ареста и велел дневальному
разместить нас и выдать продовольственные карточки.
Дневальный вернулся, раздал карточки, в которых все талоны
до 20 числа были отрезаны.
Раздался звон рельсы, возвещавший начало обеда, люди из
барака стали выходить, сказав нам чтоб мы тоже шли, так как
передовая на участке бригада имела право на внеочередное
получение еды, для чего входила в столовую в полном составе.
Обед состоял из овсяного супа с селедкой, черпачок овсяной
каши с куском селедки и маленькой твердой булочки. Чай стоял
в двух баках с кранами, был чуть затемнен заваркой и чуть
подслащен. Надо сказать, что порядок в этой столовой был
иным, чем в тюремной – отдельные миски а не общие емкости,
ложек на всех хватало и они были помытыми. На следующее утро
мы удивились, увидев что разным людям дают разные пайки
хлеба. Нам объяснили, что хлебный паек подземщика начинается
с 800 граммов, и в зависимости от % выполнения норм, доходит
до 1200 граммов. Хлеб на кухне делится на три раза, на ужин
для всех-200 граммов. Нам, не имеющим выработки, до
следующей декады будут давать 800 граммов в сутки, а далее,
что заработаем.
Мокеенко собрал нас новичков и объяснил, что мы до вечернего
развода можем отдыхать, а вечером если понадобится, могут
вывести на работу. Пояснил, что сейчас идет нарезка лавы и
столько людей там не нужно, нарезка идет в две смены, а
когда лава пойдет на отработку вся бригада – 25 человек
будет работать в одну смену.
В этот день никто из новичков на работу не выводился, зато
мы познакомились с основным «кормильцем» бригады –
замерщиком, тоже заключенным по фамилии Дмитриенко, был он
ростом и телосложением под стать Мокеенко, но помоложе и
видимо пограмотнее. Оба они шахтеры из Донбасса. Дмитриенко
поспрашивал, кто кем работал «на материке».
На следующее утро четверых из новичков забрали на работу, а
я и Веселкин были предупреждены, что пойдем на работу в
ночь. В это же утро я встретил земляка прямо в этой бригаде.
Когда, кого-то из пришедших утром после смены окликнули «Радаев»,
я увидел управляющего, теперь уже бывшего,
Нижнее-Бодайбинского прииска, где я в 33-34-х годах работал
старшим бухгалтером продснаба и время до обеда пролетело в
воспоминаниях о прошлой жизни, общих знакомых. После обеда я
поспал перед сменой, поужинал и в новом обмундировании
(вместо ботинок выдали ватные бурки на кордовой подошве) был
на линейке для развода на работу.
За зоной, пересчитанные и записанные в журнал в строке
Мокеенко, без какого-либо конвоя пошли к шахте, находившейся
в полукилометре от зоны. Старшим в ночной смене был Радаев,
Мокеенко работал с дневной сменой. Меня прикрепили к
дорожнику по фамилии Бурыма, таскать рельсы для прокладки
пути от рудного двора. Остальные принялись вывозить в
вагонетках грунт после взрыва лавы. Вагонетки по одной колее
поднимались на гора, а по другой пустые шли обратно. Шахты
такого образца я видел в детские годы в Забайкальских
рудниках, отец был горным инженером и работал в шахтах и
копях от инженера до управляющего рудником. В конце 24 года
он был назначен управляющим Абагатуйским рудником, почти на
границе с Китаем.
Первая смена прошла без всяких осложнений, если не считать
помощи Бурыма и моей в поднятии сошедшей с рельс вагонетки
обратно на рельсы. С нашей сменой мы встретились уже подходя
к зоне, каждый нес полено, чурочку, обломок доски, так как
дровами нас не очень обеспечивали, зачастую было холодно в
бараке.
Дней через 10-12 вся бригада работала в одну ночную смену.
Официально рабочий день в зимнее время был 10 часов, летом –
11. Работали же в большинстве от смены до смены, то есть по
12 часов. Норма по вывозке грунта из лавы была 17 вагонеток
на пару. После взрывов грунт засыпал и рельсы и вывоз грунта
начинался с очистки рельсов, а потом вывозился и весь
обсыпавшийся грунт. В один из вечеров, перед выходом на
смену к Мокеенко пришел какой-то человек, они переговорили в
отгороженном от всего барака углу и когда мы пошли на смену
и уже подошли к шахте, Мокеенко отозвал меня и показал на
поселок, метрах в 150 от шахты и сказал:
– Видишь яркоосвещенное окно вон в том бараке, иди туда, но
помни к концу смены ты должен быть здесь.
Я вошел в барак и в повернувшемся ко мне человеке узнал
того-самого бухгалтера, который удивлялся, что попал в один
этап с «врагами народа».Оказалось, что он тоже попал на
Утиный и работал бухгалтером участка Холодный, а меня он
выпросил у Мокеенко и Дмитриенко для помощи в таксировке
нарядов и начислении зарплаты, на участке работало человек
сто двадцать вольнонаемных, многие из числа уже
освободившихся из лагерей.
Работать я должен был только ночью при настольной лампочке и
задернутых шторах, а если кто зайдет – делать вид, что
убираю помещение. Он дал мне стол, счеты, ручки, чернильницу
и карандаш, когда он ушел, я проработал, как мне казалось
очень долго, закрыл контору на замок, спрятал ключ в
условленное место и в бригаде был за час до окончания смены.
Так я был откатчиком, со счетами на столе и ручкой в руке
еще с неделю, в течение которой произошло еще одно
знакомство, сыгравшее пожалуй основную роль в моем выживании
на «Чудной планете» - Колыме.
В одну из ночей я с таким азартом гонял косточки счет, что
не услышал, как открылась дверь и увидел человека
протиравшего стекла очков. Вскочив и прикрыв листом бумаги
на столе, я ухватил веник и стал мести пол. Человек надел
очки, дошел до табурета, сел и спросил:
– Вы чем тут занимаетесь?
– Да вот прислали уборку в конторе сделать.
– Тут не уборкой пахнет, как я успел услышать и немного
увидеть – вы не уборщик. Вы меня не бойтесь, я тоже
заключенный, работаю старшим бухгалтером материального
отдела прииска Утиный, фамилия моя Пиэссис.
Началось наше знакомство просто, он рассказал, что в 17 году
был в числе латышских стрелков охраняющих Смольный, а перед
арестом – директором какой-то небольшой фабрики в Москве.
Я рассказал о своей двадцатипятилетней жизни.
Он посидел, помолчал, видимо что-то обдумывая, потом сказал,
что Южное управление Дальстроя, в состав которого входит
прииск Утиный и еще десятка два приисков) набирает
бухгалтеров из заключенных, и что он может передать мое
заявление в главную бухгалтерию.
Заявление было написано и Пиэссис положил его к себе в
папку. Наступало утро и я должен был идти в бригаду, оставив
гостя в бараке. Работал я в бригаде Мокеенко до полвины
апреля 1939 года, на Пиэссиса надежда растаяла. Питание было
сносным, вся бригада получала по 1200 граммов хлеба и
приварок был тот же, да еще раз в неделю нам можно было
купить килограмм хлеба за «премвознаграждение», нам
выплачивали по 50 рублей в месяц. Правда половину этих денег
мы должны были отдать бригадиру, но и оставшихся денег на
хлеб хватало.
В марте на разводе в зачитываемом списке приговоренных к
высшей мере за контрреволюционный саботаж был назван Радаев.
Его увели за зону и больше мы о нем ничего не слышали.
Работали в шахте по-прежнему, иногда случалось, отказывал
компрессор, подающий воздух для отбойных молотков и тогда
нам вручали ломики, заправленные победитовыми коронками и
кувалды, так мы забуривали отверстия для взрывчатки.
Один держал ломик и после каждого удара проворачивал его,
другой бил кувалдой, после двадцати ударов отверстие
прочищали и если глубины было недостаточно все начинали
сначала.
Во второй половине апреля, перед выходом в ночную смену в
барак заскочил нарядчик и сказал, чтоб я оставался в бараке,
что меня отправят в Утиный работать в бухгалтерии. У меня за
спиной чуть не отросли крылышки от неожиданности и
поздравлений.
Утром после развода я сдал в каптерку постельные
принадлежности, получил карточку о числящейся за мной
одежде, распрощался с обитателями барака и пошел на вахту.
Перед воротами стояло уже человек 10-11 «доходяг», меня
поставили в их строй и мы пошли черепашьим темпом в
сопровождении одного конвоира с винтовкой.
На вахте нас приняли и отвели в палатку с названием
«Абиссиния» – жилищем таких же доходяг, ожидающим отправки в
больницу. Выдали мне карточку с хлебными талонами на 700
граммов, как поверхностному рабочему. Все остальное у всех
одинаково.
На утро я не поднялся с нар ни в подъем, ни по звонку на
развод – в бухгалтерию меня вызовут. Остальные ходячие
доходяги ушли на развод, лежачие остались. В палатку
заскочил технарядчик, пробежал вдоль одной стены, побежал
вдоль другой, подскочил ко мне и заорал:
– Быстро на развод.
Я начал было объяснять, что я в бухгалтерию, но получил
тумака и пошел к выходу.
Меня втолкнули в последнюю перед воротами бригаду, конвоиры
вынесли с вахты и вручили мне карточку, бригаду сверили с
числом карточек и вывели за ворота.
Два конвоира привели нас к вскрытому, глубиной 3-4 метра,
разрезу.
От разреза было два ряда колышков в направлении глубокого,
но не широкого распадка между гор. Здесь будет осушительная
канава, бригада должна бурить в вечной мерзлоте вручную,
теми же ломами и кувалдами. Разрез был недалеко от зоны,
конвой привел нас в столовую, когда в ней уже никого не
было. Конвоиры вошли с нами и сели около дверей. После обеда
опять на разрез, а вечером в зоне затолкали в отдельный
барак и заперли снаружи. Оказалось, что меня присоединили к
заключенным со сроками свыше десяти лет. Вот так
бухгалтерия! Настроение как у тяжелобольного.
На четвертый день я обедал совсем рядом с входной дверью, и
вдруг у раздаточного окна возникла потасовка. Конвоиры
кинулись туда, а я воспользовавшись случаем, выскочил и
кинулся к спецчасти. Там назвал себя и сказал, что послан
для работы в бухгалтерию, а вместо этого работаю с
большесрочниками и от конвоя сейчас сбежал.
В ответ:
– Мы тебя уже два дня ищем, быстро сдай в каптерку одеяло и
быстро сюда, должен быть курьер с Оротукана, с ним тебя и
отправим.
Одеяла в палатке уже не было, о судьбе его никто ничего не
знал, вернулся я в спецчасть и просидев на собственных
пятках с полчаса был усажен в машину с курьером, которому
вручили мое дело, как и мое тело.
Мы поехали, машина шла быстро, а мы прятались за стенкой
кабины от пронизывающего ветра. В поселке Спорная машина
остановилась около трассовой столовой, мне дали возможность
спуститься на землю «для водоотлива», предупредили, чтоб я
из кузова ни ногой, и водитель с курьером ушли в столовую.
Не было их с полчаса, потом они вышли, причем водитель вел
курьера под руку, что называется «еле можаху», завалил его в
кузов и машина тронулась.
Перед уходом курьер дал мне на хранение папку, где лежало и
мое личное дело. В их отсутствие и после, рядом с дремлющим
курьером я почитал свое дело от корки до корки. На лицевой
стороне папки диагональная красная полоса, я уже знал, что
это обозначает – исключительно-тяжелый труд. В верхнем
правом углу цифры 212.323, в центре – фамилия, имя, отчество
и год рождения. Под коркой приговор закрытого суда Иркутской
области, с фамилиями трех судей определившими мне срок 10
лет общего лагеря по статье «КРПТО». Второй лист этапные и
тюремные пометки от Киренска до прииска Утиный, с последней
пометкой об этапировании в Оротукан.
Машина подошла к обширной зоне с надписью ОЛП Оротукан,
курьер попытался слезть на землю, но у него не получалось,
потом порылся в папке, вручил мне мое дело и сказал:
– Иди на вахту и отдай.
Я так и сделал, после чего был отведен в небольшую палатку с
дощечкой над входом «Служащие». Дневальный указал на одну
половину смежных нар с перегородкой из доски, сказал, что
идет за постелью, мне надо идти в бухгалтерию оформляться. В
бухгалтерии мне выдали карточки на месяц, на четырех
листочках было написано соответственно: «Завтрак», «Обед»,
«Ужин» и «Хлеб».
Зашел в столовую, в ней не было никого, кроме людей за
раздаточным окном. Я протянул листочки повару, тот оторвал
от листка «обед» талон на это число, оглядел меня с головы
до ног и зачерпнул черпак, наверное с самого дна, суп был
гуще того, который давали раньше раз в пять, два черпака
каши. Указал мне на ящик с ложками и другой прикрытый
простыней – с хлебом. Хлеб был нарезан кусками граммов по
сто, я ухватил сразу три, два сразу сунул в карман и быстро
все съел, так как есть хотелось всегда. Встал, собираясь
уйти, слышу:
– А чай!
Подошел к окошку и получил чай и даже булку. Чай выпил, а
булку засунул в карман. Вышел из столовой с мыслью, что
попал в рай. Эта мысль утвердилась, когда я подошел к своему
месту на нарах. Аккуратно заправленная постель состояла из
матраса и подушки набитыми стружкой, была простыня и
байковое одеяло, и свет от электролампочки, а не от
коптилок, как в бараке на Холодном.
Прошло несколько дней в безделье, только по просьбе
нарядчика несколько раз ходил колоть лед на реке для бани,
который возили с речки на санках. Седьмого мая технарядчик
отвел меня наконец в контору управления и сказал, что будет
ожидать. В коридоре уже было несколько человек, оказалось –
нас будут экзаменовать. По очереди заходили и по прошествии
нескольких минут выходили. Дошла очередь и до меня, я вошел
в кабинет заместителя главного бухгалтера, меня внимательно
осмотрели и спросили о моих прежних местах работы и
должностях.
Я рассказал, начиная с ученика бухгалтера Баргузинского
отделения Госбанка, про все свои должности до последней –
и.о. старшего бухгалтера Усть-Кутского агентства,
подтвердил, что знаком с законченной отчетностью и формами
годовых отчетов. Экзаменатор придвинул мне счеты и дал две
задачи на умножение и деление на счетах и результатами
остался доволен.
Сказал: – Добре! – и экзамен кончился.
На следующий день я был отведен к вахте и сдан бригадиру
Ветрову, высокому человеку лет шестидесяти. С ним мы подошли
к большому двухэтажному бревенчатому зданию, напротив
которого было одноэтажное здание с вывеской «Отдел
капитального строительства ЮГПУ».
В бухгалтерию мы вошли впятером, причем двое, как к себе
домой, а мы осторожно. Вышел из своего отгороженного от
общей комнаты помещения замглавбуха. Указал нам наши рабочие
места. Я поинтересовался у соседки фамилией зама, она
ответила – Готгельф Борис Абрамович, а главный бухгалтер –
Тарханов Виктор Викторович, но его кабинет в соседнем ОТиЗе.
Мне дали объемистый журнал и велели просчитать месячные
итоги по каждой странице, свести общий месячный итог по
всему журналу. Я с удовольствием принялся за эту работу и
уже к обеду отчитался за все три месяца, даже с квартальным
итогом. Журнал этот был регистрацией сумм удержанных по
судебным приговорам с работающих почти на всех приисках
управления. В основном это были алименты, и взыскания в
погашение недостач, принудительные работы.
Работодатель, как выяснилось старший бухгалтер расчетной
части Иван Иванович Дятлов, сверив мои итоги со своими
цифрами, сказал:
– Отлично, – и подал еще два журнала.
Так я работал до конца рабочего дня вольнонаемных и один
журнал тоже сдал, а после ухода вольнонаемных мы должны были
работать еще четыре часа.
Второй журнал я обработал за два часа, а потом помогал
переплетчику, тоже заключенному, сшивать подобранные в
подшивку документы.
Последний журнал был наблюдателем переводов семьям
вольнонаемных алиментов, вот это и стало моей основной
нагрузкой, с которой я успевал справляться. И даже помогал
женщине, жене оперуполномоченного НКВД в должности помощника
бухгалтера, а фактически картотетчицы, заниматься разноской
и подсчетом ее картотек. Она отплачивала мне подкармливая
меня пирожками, оладьями, а однажды принесла пару поношенных
рубашек и черный суконный костюм.
Звали ее Латунова Елена Григорьевна. Кроме помощи Латуновой
я взялся помогать и в сводно-методической группе,
возглавляемой Поповым Федором Ивановичем, сначала по
мелочам, а потом и в сводах во едино всех квартальных
отчетов приисков и подсобных хозяйств управления. Вскоре
знал, какая форма отчетности и все ее тонкости. Вызнали о б
этом старшие бухгалтеры приисков, главный бухгалтер Югснаба
– Запорожцев, из приисковых с Разведчика – Хромушин.
Перед сдачей отчетов Попову они вечерами приходили ко мне, я
им подсказывал, как должно быть и как подправить и они тоже
приносили съестное и когда вольнонаемные были дома, мы могли
почаевничать.
В начале сентября Латунова, показав выписку из приказа о
предоставлении ей отпуска с выездом на материк, зная как и
за что я попал в заключение, предложила мне написать жалобу
в адрес Верховной прокуратуры, а она отвезет и сдаст по пути
на почту. Я было отказался, предположив, что моя жалоба
может попасть в руки ее мужа и тогда не поздоровится обоим,
а я и вовсе могу оказаться в штрафниках. Она заверила, что
все будет в порядке. Жалобу я написал, запечатал в конверт и
адресовал матери в Заярск.
Пред самым отъездом Латунова пришла, распрощалась со всеми,
взяла мой конверт и уехала. А до этого у меня нашлась
возможность связи с семьей. Мать и жена получали письма от
меня и я получал, хотя статья моя гласила «без права
переписки».
Примерно в июле к окну расчетной части подошел человек с
седой головой и сказал, что ему нужно оформить перевод семье
на материк. Ему указали на мой стол и назвали мою фамилию.
Сев на стул около моего стола, человек переспросил мою
фамилию, я ответил, и снова вопрос об отце. Выяснилось, что
этот человек, назвавшийся Белобородовым Алексеем Андреевичем
знает меня еще с тех пор, когда я «под стол пешком ходил».
Он был старшим бухгалтером Кручининских приисков под Читой,
а отец был управляющим этими приисками. Теперь он работает
старшим бухгалтером на прииске Средний Оротукан, через речку
от Оротукана. Оформили мы с ним перевод в Новосибирск его
дочери студентке. Он ушел. Через несколько дней он появился
на вахте с разрешением моей отлучки до 20 часов. Меня
отпустили и мы вскоре были в его квартире в Среднем
Оротукане.
Его жена подвижная, видимо в молодости красивая, а теперь
старушка, несколько раз накрывала на стол. Мы долго
разговаривали, я им рассказал обо всех своих бедах и мы
договорились, что я буду отправлять через него письма своей
семье. Переписка хоть и была не регулярной и опасались мы,
но все-таки письма пошли. И однажды на его имя для меня
пришел перевод от матери на сумму 100 рублей, я знал, что у
матери и так не сводятся концы с концами, попросил отправить
деньги обратно.
В декабре приехала Латунова, и привезла мне квитанцию об
отправленном письме на имя моей матери. Я уже знал из письма
матери, что письмо получено и отправлено по адресу.
На следующую страницу
|
