|
На
предыдущую страницу
БУДНИ ЛАГЕРНОЙ ЖИЗНИ
Отношение к нам, заключенным, со
стороны всех вольнонаемных сотрудников было таким, что мы не
ощущали себя заключенными и это было самое светлое время за
все последующие годы отбывания срока.
Обращались к нам по имени отчеству и однажды я услышал, как
начальник ОЛП Федорович сделал замечание главному
бухгалтеру:
– Он же заключенный, а вы им: – Иван Иванович, Сидор
Сидорович, – на что был дан ответ:
– Они у меня такие же сотрудники как и все остальные, а у
себя в лагере зовите их как вам вздумается.
Замглавбуха Готгельф раз в неделю приносил нам по пачке
махорки, а в лагере нам давали крепчайший самосад и мы их
смешивали, чтоб было полегче курить. Также иногда он нас
подкармливал, приносил то макароны с какой-то подливкой
видимо на мясном бульоне, то какие-то оладьи.
Тарханов (главный бухгалтер) редко, но все-таки появлялся в
наши вечерние часы работы, смотрел, кто чем занят, и даже
если заставал кого-то не за работой или задремавшим,
замечаний не делал. В одно из таких посещений, перед Новым
годом он сообщил нам, что имеет уже несколько предписаний о
том, чтобы заключенные в управлении не работали, но он
сколько будет возможно постарается продержать нас здесь.
Так закончился 1939 год, который оставил для меня, пожалуй,
самые добрые воспоминания о людях меня окружавших ,
сочувствующих и оказывающих помощь.
* * *
Год 1940 начался 1 января с генеральной проверки в лагере. В
палатке появился оперуполномоченный НКВД в сопровождении
старосты и нарядчика с папками, где были наши дела. Нас
потеснили в дальний угол палатки и началась перекличка. Была
она обычной, как в тюрьме, на этапах, передачах от конвоя
конвою, но статьи определившие срок наказания изменились.
Вместо многих или немногих букв алфавита теперь звучало « По
делу УНКВД такой-то области».
Дня через три после майских праздников Тарханов собрал нас и
сообщил, что работали мы хорошо, нами довольны, но удержать
нас здесь далее уже нет никакой возможности - категорический
приказ, чтоб в управлении не работал ни один заключенный.
Потом он добавил:
– Подбирайте себе любой прииск или подсобный цех, куда вас
возможно возьмут, сообщите об этом Гетгольфу – будете
работать там в бухгалтерии, просто гнать вас на общие работы
душа не лежит.
Опять тоска и никаких хороших ожиданий.
Дня через два появился старший бухгалтер прииска Разведчик
Хромушин, и подошел ко мне. Я как обычно просмотрел его
отчет и спросил, возьмет ли он меня в свою бухгалтерию. Он
ответил, что обеими руками возьмет, если я пойду.
Я сказал, что пойду поневоле и отнес Гетгольфу заявление. 12
мая 1940 года я был уже бухгалтером расчетного отдела и даже
старшим над двумя другими бухгалтерами, тоже заключенными.
Прииск был одним из самых маленьких приисков Южного
управления, имел только два производственных участка. Первый
участок начинался метрах в двухстах от зоны и поселка,
второй за горами километров в шести.
На участках были открытые разрезы и небольшие шахты. Горы
были крутыми, высокими, а распадки между ними узкие и
глубокие с небольшими террасами к подножию гор, по распадкам
небольшие ручьи, кое-где перегорожены дамбами для накопления
воды к промывке песков, вынутых за зиму из шахт.
Работы в бухгалтерии было много, также 11 часовой рабочий
день, а вот с пропитанием было хуже, чем в Оротукане.
Хлебный паек, как работающим на поверхности был 700 граммов
утром и на весь день, жиденький суп из селедочных голов и
хвостов с овсянкой, черпачок овсянки с половинкой селедки.
Источников пропитания «извне» почти не случалось.
Под осень выручали ягоды и грибы, мы все были бесконвойные,
а наши непосредственные начальники смотрели на это сквозь
пальцы, положенные 11 часов мы отрабатывали полностью, да и
ходить за лесными дарами далеко не
приходилось, они были везде в лесу со всех сторон окружавшем
поселок.
Ягоды и чай с ними – это витамины, а грибы сваренные в
котелке давали ощущение сытости. Как только выпал снег,
появились заячьи тропы, а уж как поймать зайца я знал с
детства. Брат Иван таскал меня с собой по лесу. Так вот
найти проволоку не составляло труда, я расставлял петли и в
обеденный перерыв пробегался по тропе и редко приходил
пустым.
Ждали до вечера, когда вольнонаемные уходили, разделывали
зайца и варили тут же на железной печке.
Начальником прииска был Брыкин, человек души добрейшей, но
порядок и дисциплину на производстве держать умел, несмотря
на редкое использование изолятора или штрафпайка. За
справедливость и умение довести до человека необходимость
сделать ту или иную работу, его уважали и безоговорочно
подчинялись.
Главным инженером был Мацкепладзе, когда он спал? было
загадкой, так как днем и ночью мотался по производственным
объектам. Фамилию его видимо не всем было произнести легко,
так в среде заключенных часто звучало «Пластмасса», он
наверняка это слышал, но никак не реагировал.
Лет через 25 я встретил Мацкепладзе Кондрата Барнабовича,
уже Героя Соцтруда, начальника производственного
отдела Главзолото, в тресте Лензолото, куда он приехал в
командировку.
Вспомнили и прииск Разведчик, и Брыкина, и даже его кличку
среди заключенных.
С Брыкиным у нас произошло следующее: проверял я петли и
спугнул зайца, тот отпрыгнул и прямо головой в петлю, я его
ухватил, снял петлю и петлей из-за пояса связал ему лапы.
Было это в обеденный перерыв, я принес зайца в контору и так
связанного живого положил в угол. Перед концом рабочего дня
вольнонаемных в бухгалтерию зашла жена Брыкина и, не успев
поздороваться, вскрикнула:
–Ой, заяц!.
Я оглянулся, заяц уже приближался к столу, передние ноги
связаны а задние свободны. Я снова связал зайца и водворил
на место.
Брыкина поинтересовалась, что мы будем делать с зайцем, я
ответил:
– Ужин.
Брыкина ушла.
Зато пришел Брыкин и с порога:
– Где заяц?
Деваться некуда показываю в угол.
– Клади в мешок, пошли.
Втолкал я зайца в мешок и двинулся за Брыкиным. Пришли в
склад:
– Клади на весы.
Завскладом взвесил и получил указание отпустить по весу
свинины. Из склада вышли, Брыкин пошел, видимо, домой, а я
со свертком под мышкой в контору. Сварили, бульон выпили,
мясо порезали на равные кусочки и разделили, вообщем пир был
нешуточный.
Со второй половины ноября зайчатиной уже не баловались. Снег
с вершин гор снесло ветром и внизу сугробы были по пояс, да
и температура воздуха была далеко за 40 градусов. Если
температура поднималась до 20-25 градусов начинался ветер,
сбивающий с ног. При температуре ниже
50 градусов – туман, машины с включенными фарами. Для
рабочих поверхностных работ – день был актированным.
В оповещение актировки производился специальный гудок, но на
развод на работу шли как обычно, только разрешались обогревы
у костров или в компрессорной по 10 минут каждый час.
Производительность работ в такие дни была даже выше, чем
обычно, ведь чтоб не обморозиться приходилось работать
безостановочно.
На Разведчике я познакомился с культурнейшим человеком. В
сапожной мастерской клеил калоши, подшивал и ставил заплаты
на бурки и валенки, подбивал ботинки детина лет сорока,
которому впору было катать тачку с наращенными бортами.
Человек этот помнил содержание многих опер и оперетт, без
ошибок называл композиторов, декламировал Пушкина,
Лермонтова, Некрасова, Блока и многих других классиков и не
только.
Фамилия его была Кеуш, и мы с ним как-то подружились,
наверное потому, что я тоже был приобщен к культуре,
увлекался чтением, в юности посещал бывая в Красноярске,
Чите или Иркутске театры, очень любил оперетту.
Да и в семье была хорошая библиотека
слушали и любили музыку. Дед мой, со стороны матери,
Георгиевский Георгий Петрович был священнослужителем и ходил
корабельным капелланом с войсками при войне с Японией
(Порт-Артур), женой его была татарка, которая при крещении в
православие получила имя Августа.
Со стороны отца дед был поляк Иван Антонович Буш-Борковский –
мелкопоместный дворянин служил в телеграфном управлении
общества Российских железных дорог. Он был сослан за участие
в манифестациях в мае 1861 года предшествующих польскому
восстанию в 1863-1864 годах под Новониколаевск (теперь
Новосибирск).
Подкупив исправника оставил в документах одну фамилию Буш
сбежал из ссылки и подался на родину, где опять участвовал в
восстании, был арестован, лишен имущества и выслан уже в
Забайкалье. Там после каторги он работал
управляющим на спиртоводочных заводах купца Голдобина.
Обосновался он на станции Мысовой на берегу Байкала,
построил два дома, один двухэтажный, другой одноэтажный.
Семья состояла из жены Анисьи Васильевны, дочери Марии 1884
года рождения и сына (моего отца Павла Ивановича) 1886 года
рождения. Дед обеспечил сыну хорошее по тем временам
образование, в 1910 году отец закончил Иркутское горное
училище, по окончании которого работал в карьерах
обеспечивающих содержание кругобайкальской железной дороги.
В армии, окончив школу прапорщиков на фронт не попал, служил
сначала в Минусинске, потом в Иркутске, где во время
переворота власти, перешел в состав Красной армии, был в
партизанском отряде. Из 5-ой Краснознаменной, под командой
Блюхера, был демобилизован в должности помначштаба 5-ой
бригады по решению совета труда и обороны был назначен
управляющим Халяртинскими копями.
Мать Георгиевская Екатерина Георгиевна окончила женскую
гимназию, в замужестве рожала и воспитывала детей и вела
хозяйство, хорошо готовила, шила.
Так вот, вернемся к моему знакомству с Кеушем. Я частенько
забегал в его мастерскую и как то он сказал, что у него не
лицевом счете есть немалая сумма, а начальник лагеря не
каждый месяц разрешает получить установленные пятьдесят
рублей. Договорились, что я раз в месяц буду включать его в
платежную ведомость без визы начальника.
Составляя ведомость с приложением заявлений с резолюциями
начальника я вписывал Кеуша без всякого приложения, благо
никто не проверял. А дальше произошел такой случай: через
день после получки «премвознаграждения», получал я 140
рублей в месяц, пришли мы с работы, поиграли в домино,
улеглись спать.
Среди ночи я был буквально сброшен с нар, огляделся, у
противоположной стены все спят, у той же стены, чьи нары
ближе к двери, стоят посередине палатки в одном белье, около
них четыре человека с ножами в руках, двое роются на пустых
нарах. Так были обысканы все 16 нар, грабители выгребли все
что нашли и, уходя, бросили нам:
– Кто где-либо вякнет – зарежем.
Остаток ночи прошел в обсуждении потерь и убытков. Утром до
развода я пошел к Кеушу за ботинком отданным в ремонт
накануне.
На вопрос «Как дела?» я рассказал ему о ночном происшествии.
На вопрос кто был с ножами я ответил, что они нам не
представлялись, а вот самая большая моя потеря это фото моих
родных, которые они выгребли вместе с деньгами.
Уже вечером, пришел с работы, привожу в порядок свои нары,
как и все остальные. Открывается дверь, вошел человек и с
порога спросил:
– Кто тут Буш?
Я ответил, на стол упал мой бумажник:
– Проверь все ли на месте!
Заглянул в бумажник – там все на месте. Человек ушел.
Все, в том числе и я открыли рты от удивления, кто-то
произнес:
– А не по его ли натырке?
Пришлось клясться и божиться, что и мне самому ничего
не ясно. Назавтра в столовой все объяснилось, Подошел Кеуш и
спросил все ли мне вернули, еще сказал, что здесь меня
больше никто не тронет.
Оказалось, что Кеуш верховодил всем колымским воровским
дворянством. Год 1940 закончился без каких либо особых бед.
На
следующую страницу
|
