|
На
предыдущую страницу
ТРУД ЗА ЖИЗНЬ
1941 год
Прииск Разведчик был на отработке, новых разрезов не
вскрывали, шахты не проходили, добирали все что осталось,
продолжали добычу песков в недоотработанных лавах. Прииск
подлежал консервации. Примерно треть заключенных увезли на
прииск Пятилетка, вольнонаемных тоже стало меньше.
Штат нашей бухгалтерии изменился незначительно, работалось
легче.
Хромушин относился к нам по-прежнему, делился махоркой, а
еще был один бухгалтер Ковалев, так его жадность стала
«притчей во языцах». Он дошел до того, что собираясь на обед
или вечером домой, под предлогом того, что забыл кошелек,
занимал у кого-нибудь из нас то 5, то 10 рублей, но отдавать
непременно забывал, правда иногда кое-что отдавал, когда ему
в третьем или четвертом займе отказывали. Были и такие люди.
Хромушин, сдававший в Оротукане отчет, привез приказ по
Южному управлению о том, что прииск Разведчик будет теперь
участком прииска Пятилетка. Бухгалтерия Разведчика
сократилась на меня и еще двух Василиев – Нестерова и
Лещенко, нас перевели в бухгалтерию прииска Пятилетка. Я так
и работал в расчетной части, но уже не старшим, а рядовым
бухгалтером. Работа шла нормально, жили мы в палатке для
служащих, до того самого дня, когда грянула беда для всех, а
для нас заключенных в особенности. Война!!!
На утро нас всех до единого выгнали на перекличку, в
результате которой на плацу остались только осужденные по
делам УНКВД, в их числе и я. Остальные с развода были
отпущены. Нас распределили по бригадам и под конвоем отвели
в открытый разрез. Работа состояла из ведения забоя шириной
в три метра, высотой до полутора метров по целикам, с
обязательной выемкой по низу забоя сорока сантиметров
скальных пород. Стык скальных пород с наносными породами
назывался спаем, в спае и было основное содержание золота.
Пески тачками по досчатому настилу отвозили к бункеру, из
которого по транспортерной ленте они поступали на
промывочный прибор. Бригады состояли из 25-30 человек,
двое-трое занимались ремонтами и прокладкой настилов,
остальные делились по забоям, в каждом забойщик и откатчик,
а если забой подальше от бункера, то два откатчика.
Хлебный паек зависел от выполнения норм выработки и был в
пределах от пятисот до девятисот граммов хлеба, все тот же
супчик из овсянки и селедочных голов, овсянка с селедкой, а
иногда и праздник – суп из овсянки с капустой.
Капусту эту выращивали в совхозах для продажи вольнонаемным
заключенные женщины, а верхний лист засаливали для
заключенных. Обед приносили в забой, там мы ели и вроде бы
поначалу я не чувствовал голода, но не прошло и недели, как
я стал полуголодным.
Конечно, в бухгалтерии столько сил не тратилось. Палатки
наши обнесли колючей проволокой и закрывали ворота на замок,
оказалось, что осужденные по делам УНКВД ( политические)
должны быть изолированы от всех остальных. В бараках и
палатках обнесенных проволокой появились традиционные
параши.
Первые дней десять работы с кайлом, лопатой и тачкой к концу
смены, что называется «ни рук, ни ног». Кое-как добирался до
столовой, выпивал через край суп и буквально валился на
нары. Болели не только мышцы, но боль была, казалось, внутри
костей. Со временем втянулся, прошла боль и меньше стала
усталость. Спасибо нашему забойщику Дурневу, он был
специалистом в своем деле и мы очень часто имели самую
высокую выработку, за что раз в декаду получали поощрение –
килограмм хлеба.
За время работы в разрезе было только одно особое ЧП. Был у
нас в бригаде татарин лет тридцати пяти, в один из разводов
конвоирами были оба татары и вдруг между ними началась
словесная перепалка на татарском языке, густо сдобренная
русским матом. Раза два в пути до разреза конвоир
подскакивал к конвоируемому и бил его прикладом в спину.
Началась откатка песков, конвоиры стояли у бункера на
возвышении. Как только тачку привозил наш татарин ругань
разгоралась с новой силой, а затем мы услышали выстрел и
татарин вместе с тачкой полетел с эстакады вниз к бункеру.
Вечером его принесли в лагерь. Чем кончился этот конфликт
для конвоиров мы не знаем, а для убитого ясно – «архив № 3».
Подошла осень с морозными ночами, белыми мухами, слой
которых приходилось счищать с настилов лопатами, с эстакады
и колоды промприбора свисали длинные и толстые сосульки.
Дурнев говорил, что на зиму надо во что бы то ни стало
попадать в шахту, там тепло и пайка выше существенно.
Но как мы ни старались, путь в шахту нам так и не открылся и
мы попали на вскрышу шурфов готовящегося к следующему лету
разреза. Пласт грунта, подлежащий вывозке за пределы
разреза, достигал высоты до пяти метров.
Бурение производилось с помощью пара из бойлеров,
отапливаемых дровами.
Скважину или шпур забуривали и прогревали на большую
глубину, потом закладывали взрывчатку. Взорванный грунт
отвозили как в старину на санках по ледяным дорожкам,
специально поливаемым водой и разметаемым от снега. Но это
было ненелегко, надо было нагрузить короб, разбивая огромные
глыбы породы, а вот везти этот короб, который тормозил на
камешках осыпавшихся с предыдущего короба было пыткой, так
как лямка раздирала кожу, образовывалась короста, которая
подолгу не заживала, потому, что не успевала заживать.
А потом еще случилось ЧП. Один заключенный из нашей бригады
высокого роста, еще молодой, но кандидат в доходяги из-за
недостатка питания, схватил оставленный ремонтником топор и
попытался отрубить себе пальцы левой руки. Топор был не
острым и пальцы были раздроблены, отлетел только кусок
мизинца. Бледный, не издавая ни звука саморуб стоял зажав
руку под мышкой правой руки, пока конвойный не увидел, что
на снегу кровь. Он и бригадир подбежали, оторвали от его же
рубахи тряпку, перевязали ему руку, отрядили нас двоих
отвести его до лагеря, километра полтора через сопку. Он
дошел спокойно.
Лекпом начал обрабатывать руку, у оперируемого были стиснуты
зубы, лицо бледное, без кровинки и на протяжении всей
операции ни звука. Пальцы ему ампутировали все, конечно, без
наркоза и только когда лекпом закончил операцию, тот потерял
сознание. Лекпом с помощью нашатыря привел его в чувства и
его, еле волочащего ноги, повели за зону в изолятор под
вышкой. Больше мы его не видели, видимо, его отправили
куда-то. Мы продолжали жить по одному и тому же распорядку,
дорога только к разрезу, обратно в палатку и два раза в день
в столовую утром и вечером. Днем ели прямо на рабочем месте.
За кусок газеты в руках – ночь в изоляторе, но сведения о
делах на фронте мы узнавали от бытовиков, правда общаться
приходилось тайком. Все двигалось как заведенный механизм,
утром вроде бы сыт от съеденной «не отходя от кассы» дневной
пайки, смоченной черпаком баланды; обед и ужин, тоже
какое-то подспорье, а вот от ужина до новой пайки сосало под
ложечкой. Утром глаза многих прикованы к дневальному с
мыслью, «когда же ты гад, пойдешь за пайками?» Прикупить
что-либо мы уже не имели возможности, были под конвоем да и
деньги нам платить перестали. А в конце декабря 1941 года,
мне удалось попасть в шахтную бригаду.
1942 год
Шахта, в которую я спустился, была такая же как и на
Холодном, только вывозка песка производилась на ленту
транспортера. Работа привычная, но штрек такой низкий, что
катишь тачку, а спиной цепляешь кровлю, телогрейка на спине
почти без ваты. А бушлат лежит в углу, потому что его надо
беречь, чтоб не замерзнуть в походе на работу и с работы.
Хлеба получал побольше, иногда даже больше килограмма. К
весне стал подумывать как уйти из шахты на поверхность.
Написал заявление на имя начальника лагеря Конденко с
просьбой зачислить в бригаду лотошников. Ждал я долго, уже и
зелень появилась, и вот на одном из разводов на работу меня
перевели в лотошную бригаду Полешко двадцать пятым.
Бригадир Полешко высокий, сильный с военной выправкой, я
думаю он и был военным, и в немалом чине. Бригада была
бесконвойной и работала в распадке на двух отработанных
разрезах. Чтобы добраться до золота, надо было перекидать
кубометры осыпи бортов разреза, высота которых достигала
трех-четырех метров. Добравшись до спая и опробовав пески,
можно наткнуться на хорошее содержание золота, а можно и на
пустышку.
В первый же день я снял пробы уже в двух местах, в первом
было два-три мизерных значка, во втором – пусто. Третью
откидку я почти закончил, но бригада уже собиралась уходить
в лагерь и пробы взять я не успел. Плелся я в конце цепочки
и понимал, что за не сдачу двенадцати граммов золота мне
грозит ночь в изоляторе. Полешко, видимо понял, что со мной
происходит, спросил, много ли я намыл.
Я ответил:
– Пуст как бубен.
Полешко подумал и сказал, что сдаст за меня мою долю, а я,
когда намою достаточно, ему верну. Рассчитался я с ним
буквально назавтра. С третьей откидки я намыл около
пятидесяти граммов, половину отдал Полешко, остальное сдал
золотоприемщику в кассе конторы. Найденная мной жилка давала
мне возможность намывать каждый день от двадцати до
пятидесяти граммов золота. Раз в месяц по итогам за сданное
золото нам давали полбулки хлеба, полкило кеты и пачку
махорки.
Под борт я закопался уже так, что залезал ползком почти на
два своих роста. В один из дней августа я задержался у
кузницы для заправки острия кайла и, подойдя к своей дыре,
обнаружил торчащие из нее ноги с подвязанными веревками
галошами. Это был один из нашей бригады, по фамилии
Нестеров. Выволок я его из дыры, отвесил пару
подзатыльников, пообещал в следующий раз начистить ему морду
и полез проверить не осыпал ли он грунт с кровли.
Вылезая из дыры, естественно вперед ногами, почувствовал
удар в спину и услышал крик Полешко:
– Что ты делаешь, гад?
Оказалось, Нестеров ударил меня в спину моей же кайлушкой, и
если бы не помешавший ему Полешко, было бы дело «архив № 3».
Конец кайла пробил бушлат и воткнулся у самого позвоночника
на глубину не более сантиметра, но кровь ручейком потекла по
спине. Полешко навешал оплеух Нестерову, меня спросил смогу
ли я дойти до лагеря сам. Я кивнул.
Я заткнул рану лоскутом от рубахи и побрел к лекпому. Тот
обработал мою рану, засыпал стрептоцидом, заклеил пластырем
и на завтра я уже мыл золото на своем участке, а Нестеров
униженно просил, чтоб я не заявлял о происшествии, ему
оставалось три месяца до освобождения. А я и не заявлял
никуда.
В моем забое золотишко стало сходить на нет, тридцать
граммов я намывал уже редко, но из пятнадцати не выбивался.
Ранка на спине зажила, короста отпала, но стала побаливать
правая нога, аж до хромоты. А вскоре произошло то, что чуть
действительно не отправило меня на тот свет.
На моей стороне разреза работал кроме меня один человек, но
далеко от меня. На противоположной стороне двое и еще один
тоже далековато от них. Только я влез в конец своего забоя и
стал кайлить, как сзади услышал шум и грохот, и оказался в
полной темноте. Я обмер, когда сообразил, что обвалился
грунт и меня засыпало. Стал соображать, как откапываться,
получалось – никак, грунт девать некуда. Стал понимать, что
это конец, что все работают и вряд ли увидели, что
произошло. Лежал и вспоминал всю свою прошедшую жизнь,
думал, что скоро задохнусь, и хоронить меня не придется, вот
она могила. Ворочаться мне было невозможно, тесно, да и
грунт осыпался, дышать стало трудно.
Сколько я лежал не понимал, мне казалось вечность. Голову
поддерживал рукой, упершись локтем в пустой лоток. Рука
устала и я опустил голову на землю и сразу услышал скрежет
металла и глухие удары. Я сообразил, что меня откапывают и
попытался кайлом отгребать грунт вокруг себя, продвигаясь к
выходу. Но грунт стал осыпаться и я побоялся, что он рухнет
на меня не оставив совсем пространства. Лежал и ждал.
Скрежет металла был слышнее, время тянулось и вот зашуршало
близко, и я уже услышал голоса, еще немного и появился свет,
а затем в дыре голова человека с вопросом:
– Жив? Вылазь.
Кое-как пролез я в дыру, в горле комок, ноги не держат, язык
не ворочается, ничего не могу сказать. Вокруг меня шесть
человек во главе с Полешко, и там же Нестеров. Наконец я
смог сказать:
– Спасибо, братцы!, – а братцы мне рассказали, что двое
работавших напротив меня вместе курили и видели, как я залез
в свою нору, а через минуту услышали шум и увидели, что дыры
нет. Поняли, что меня завалило, один побежал в другой разрез
за Полешко, а остальные стали откапывать. Подоспел Полешко с
подмогой и руководил раскопками. Окончательно я пришел в
себя только в лагере, а золото за меня опять сдал Полешко.
Снова раскопки в бортах разреза, на этот раз легче, чем
предыдущий. Осыпь борта была много меньше, спай ближе.
Первая проба дала золотинки, но содержание небольшое и чтоб
набрать норму нужно не разгибаться всю смену. Вторая
раскопка чуть не заставила сплясать – в первом же лотке два
маленьких самородочка и несколько золотинок – на глаз около
грамма. Здесь я и обосновался и намыл на сдачу и немного для
расчета с Полешко.
Когда на дне лотка блеснет полоска золота, а в ней пара
самородков, появляется азарт – желание увидеть, что будет в
следующем лотке, и тогда кайлишь грунт и промываешь без
учета потребности. Намывал я и до семидесяти граммов,
выручал иногда других, как выручали и меня, особенно тех,
кто спас меня от смерти в завале.
Все шло хорошо, пока не наступили морозы. Набор песков на
лоток только с кайла, грунт смерзся, стал как железо, вода
замерзала, руки приходилось греть то в карманах, то под
мышками, норму часто не намывал и стал частенько ночевать в
изоляторе.
Изолятор – барак за зоной под вышкой, от входа узкий коридор
с камерами по обе стороны. В коридоре железная печка,
которая топилась по желанию надсмотрщиков, то есть не
всегда. Летом наказанных раздевали до белья, зимой отбирали
бушлат.
Полешко исчез, говорили, что отправили по спецнаряду.
Бригадиром стал Рогов, человек на шестом десятке лет.
Бригаду перевели в тепляк при шахтном дворе. В тепляк
привозили вагонетки с грунтом и мы промывали лотками. Вода
подогревалась в железной емкости, загружаемой льдом, под
которой жгли дрова. По сути это был кот в мешке, мы редко
намывали норму двенадцать граммов и изолятор уже становился
«родным домом», да и паек за пребывание в изоляторе был
маленький.
Бригада снова стала подконвойной. За песком надо было
выходить на улицу, вносить в бойлерную, чтоб оттаивал,
оттаявший песок промывать, и новую норму заносить для
оттаивания и так все одиннадцать часов, сплошная беготня.
Потом конвой вел нас к золотоприемной кассе и по списку
вызываемые сдавали золото. Удачливые шли в лагерь,
неудачники в изолятор. Бывало и так:
– Чья бригада?
– Рогова
– Направо – в изолятор.
К декабрю в бригаде выходила на работу только половина
людей, так как в изоляторе норма хлеба 300 граммов, утром
черпак супа, обед и ужин в тепляке.
Команды «направо в изолятор» прекратились только тогда,
когда кто-то довел до сведения о них какому-то высокому
проверяющему начальству. К концу 1942-го года я был уже
доходягой, как говорят «шкура да кости». Не стало сил
вставать, двигаться, даже думать не хотелось, видимо, так и
умирают, когда все становится безразличным. А мне ведь всего
двадцать девять лет!
Когда подошел край, меня спас лекпом, определив меня на
кухню мойщиком посуды, там потихоньку дело пошло на
поправку. Шевелиться во время раздач нужно было, как волчку,
но поначалу не было сил, повара немного подкармливали, да и
с бачков перед мытьем соскребал все, что мог. Постепенно
силы возвращались, кости от кожи начали отдаляться, как и
звание доходяги тоже.
Годы 1943-44
Почти у всех исчезло нательное белье и рубахи, их просто
перестали обменивать в бане, и все превратилось в лохмотья,
носить стало нечего, телогрейки надевали на голое тело. В
больничке вообще все были раздеты почти догола. Белья просто
не было.
До конца января я работал на кухне и, однажды, собирая
посуду, попался на глаза начальнику лагеря Конденко. На
следующий день я уже был в составе шахтной бригады,
определен на содержание в порядке рельсовых путей для
вагонеток. Эти вагонетки загружали до верха и они быстро
засоряли пути и часто из-за этих же засоров сходили с
рельсов. Чистить пути по всей длине, значит подниматься
вверх на отвал или спускаться вниз. Вниз получалось легко, а
вот вверх получалось плохо. Без передышек не получалось, сил
еще не хватало.
В феврале я снова тянул лямку от саней с коробом на вскрыше
шурфов. Бригадир шахтовой бригады «сдыхал меня как слабосилу».
Лямка тоже не мед и довольно скоро я стал кандидатом в
санчасть, но лекпом уже не помогал, видимо, исчерпал все
допустимые нормы. Таких как я было множество. Когда короб с
лямкой уже не тащился, бригадир поставил меня подметать
настил и подливать в выбоины воду. Несколько дней дорожки
были чистыми и довольно ровными, а потом что-то случилось с
мозгами.
Метла в руках, значит надо мести, я и мел, только почему-то
в стороне от дорожек, бригадирские подзатыльники не
действовали и трудовая деятельность закончилась носилками,
на которых два санитара доставили меня в санчасть, в лагере
называемую «Абиссиния».
Через неделю от пайки в 600 граммов, обычного лагерного
приварка и круглосуточного лежания на нарах силенка начала
прибывать и мозги проясняться. В каптерке, при получении
одежки из стареньких, я помог каптерщику с отчетом. А он
привел хлебореза, которому тоже требовалась помощь в
отчетности, за что я получил полбулки хлеба, кусочек сахара
и немного махорки, за спичечную коробку махорки можно
получить 200 граммов хлеба. Но мой отдых скоро кончился с
приходом врачебной комиссии из ОЛП Оротукана. Снова разрез и
та же лямка у того же бригадира Муратова. Солнышко стало
выше, снег заблестел настом, мороз и ветер уже не обжигают
да и лямка стала податливее. Через пятнадцать дней вскрыша
разреза закончилась и бригаду отправили на водоотводные
канавы.
Здесь работа ломиками и уборка взорванного грунта. Ручьи,
голая без снега земля с пробивающейся зеленью.
Я все на тех же канавах и желание опять перейти к
лотошникам. Начальник лагеря на мое заявление об этом не
реагировал и я решил попросить каптерщика и хлебореза
посодействовать.
Через некоторое время я все-таки был в бригаде лотошников.
Работа знакомая, но организация работ стала другой. Мы
объединились по трое в звено. Расчет такой – очищаем борта
сразу в трех местах, берем пробы, и в той, где содержание
больше, двое начинают мыть, третий продолжает очищать новые
места для опробования. Я и Васюков принялись за промывку, я
промывал, а Васюков кайлил и подносил пески, случались
простои, т.к. промыть получалось быстрее, чем накайлить и
поднести. Нашли лист железа, сделали подобие корыта, вместе
накайлили побольше, я стал промывать, Васюков успевал
подносить и дело пошло. Намыли мы в этот день граммов 50 и,
наученные осенними посещениями изолятора, решили сдавать
только норму, остальное припрятывать в запас – мало ли, что
впереди…
Уже в бараке после ужина сели в сушилке и договорились, как
наладить промывку большого количества песков. Сошлись на
том, что сделаем плотинку в ручье для подъема уровня воды,
делаем проходнушку, благо есть доски с гвоздями от
промприбора, а еще нужны мешки для настила на доски. Мешки я
попросил у каптера, отнес на вахту и договорился с
надзирателем, что утром после развода на работу заберем.
Утром сразу после подъема и получения паек в столовую, из
столовой на вахту, вышли за зону с мешками под мышкой, по
пути наломали по пучку прутьев. Искали проволоку, нашли
немного. Из досок соорудили проходнушку, настелили на дно
мешки, уложили на мешки прутья. Ручеек перегородили вбитыми
в дно досками, соорудили плотинку, законопатили мхом,
укрепили валунами. Вода набиралась, в центре плотинки мы
сделали выемку, чтоб вода целенаправленно попадала в
проходнушку. Начали подносить и промывать грунт. Промыли
пять мешков грунта до обеда, а потом и не считали, за час до
конца смены начали съемку. Воду из плотинки пустили мимо
проходнушки, перетрясли коврики из прутьев, мешковину со
всем содержимым положили в лоток с водой. Стали промывать
содержимое мешковины и оказалось, что намыли мы не одну, а
пожалуй по три нормы на каждого. Опять сделали заначку,
норму сдали. Так мы работали с неделю, результаты были
хорошие, норму четко сдавали.
Вскоре на разводе из нашей бригады выбыл Леонов, его
отправили бригадиром в другую бригаду лотошников, а еще
через некоторое время из бригады выбыл и я.
В сопровождении нарядчика я был перевезен на лодке через
речку Оротукан и введен в бухгалтерию прииска. Старший
бухгалтер объяснил мне, что меня направили в помощь для
ликвидации отсталости в учете не меньше чем на месяц, что
меня будут доставлять из лагеря на лодке и так же обратно,
обедать я буду в столовой лагпункта Оборонный, остальное в
своем лагере.
Отсталость в учете была двухмесячной и перед квартальным
отчетом нужно было обработать всю текучку, то есть всю
аналитику. Работа привычная, пошла как по маслу, правда
первое время руки были как крюки, ручку держал плохо.
Прииск не дотягивал до плана в намыве золота, где взять
золото было, а вот кто будет добывать – не было. На
промприбор участка Оборонный даже привозили солдат
Колымполка, они работали восемь часов, и после работ на
разрезе не велось.
Общее собрание служащих и работников подсобных цехов,
вольнонаемных вынесло решение намывать и сдавать 6 граммов
золота на человека. После основного рабочего дня вся контора
шла в разрез. Золото добывали, кто как мог, кто лотком, кто
пожогами в забоях оттаивал грунт и искал значки, собирая их,
благо содержание было хорошим и даже золото было видно. На
второй день и мне вручили скребок и лоток, а пока я получал
этот инструмент и пришел на участок, все места были заняты,
в некоторых забоях горели дрова, отогревая грунт.
Прилепиться к какому-нибудь забою у меня возможности не было
и я начал мыть грунт прямо в луже посреди разреза. Один
лоток с золотинками, два следующие – пусто, набрать так 6
граммов требует труда немалого. Рядом сидят три женщины,
ждут окончания пожога и у них только один лоток, а я
наблюдал за ними.
Пожог прогорел, женщины очистили лоб забоя и стали
отворачивать вертикальные пластинки скальных пород, по спаю
выбирая видимое золото.
Грунта при этой работе сыпалось под ноги много и я стал
сгребать этот грунт и носить к воде – промывать. Женщины не
возражали. Намыл я таки около двадцати граммов, шесть
граммов сдал и, переплыв на сторону Утесного, спрятал в
тайник по дороге в зону. Так пошло и в последующие дни, я за
невозражение брать их грунт, помогал женщинам подносить
дрова и закладывать пожоги. Таким образом, наученный горьким
опытом изолятора, я сделал небольшой запас золота на
будущее.
Прошел месяц и мне сказали, что больше мне приезжать не
надо.
Назавтра я в разрезе перекидал массу грунта, но почти ничего
не набрал, сдал норму из запаса. Утром решил двинуть на
Оборонный, пришел к перевозу, беспрепятственно переплыл на
ту сторону и пошел в разрез. Там нашел свои лоток и скребок,
но мыть в присутствии солдат не решился, стал помогать им в
ремонте откаточных трапов. Они, видимо, приняли меня за
прикомандированную обслугу, угощали табаком и хлебом. Как
говориться я стал «свой» и тогда я взял свой лоток и
принялся за работу, уходя из разреза двое солдатиков кинули
мне по самородочку. Переехал на свою сторону, сделал заначку
и сдал норму. Так было три дня, а на четвертый я попался.
В свободный забой наложил пожог, к концу дня перемыл
оттаявший грунт, отсушил золото, набил до отказа спичечный
коробок самородками, который спрятал под подкладку шапки,
насыпал для сдачи на Утесном. Можно было уходить, но в забое
вроде бы еще подтаяло, начал ковырять скребком и блеснула
золотинка оказавшаяся крупненьким самородком. Только я его
выковырнул и зажал в левой руке, как почувствовал, что мой
воротник тоже в чьей-то руке. Обернулся – за шиворот меня
держит Загайнов Василий Архипович, начальник участка
Оборонный, на Разведчике он был начальником шахты и я там
начислял ему зарплату. На вопрос чем я здесь занимаюсь, я
ответил, что намываю положенные 6 граммов.
– Ты же в бухгалтерии уже не работаешь! А ну, пошли в кассу.
Идем, я впереди, сзади Загайнов. Я уверен, что Загайнов
видел, как я взял самородок, поэтому несу его в левом
кулаке. Поднялись по ступенькам в кассу.
– Сдавай золото, – разжимаю ладонь, кассир взвесил – 39, 5
граммов. – Где еще? Выворачивай карманы.
Выворачиваю – 7,5 граммов.
– Еще!
– Больше нету.
– Раздевайся.
Разделся, старшина вытряхнул еще 49 граммов.
– Одевайся и чтоб ноги твоей больше на Оборонном не было.
Я быстренько оделся, выходим из кассы, я уже спустился на
две ступеньки, вдруг Загайнов опустил руку мне на голову:
– А ну, обратно! – коробка из шапки потянула 58 граммов.
Кассир нарисовал на строчке с моей фамилией –147, старшина
составил акт об утайке золота, все трое подписали, а я
отказался.
Переплыл на сторону Утесного, переживая крушение надежд, а
главное – акт, забыл о своей дневной норме не сданной в
Утесном, поплелся в столовую, съел суп и кашку и залег на
нары. Перед поверкой заскочил нарядчик:
– Иди к начальнику! – иду и думаю: «В ходу акт, у начальника
сидит оперуполномоченный».
Вхожу, Конденко один:
– Где проболтался, почему не сдал золото?
– Сдал, гражданин начальник, только не здесь, а на
Оборонном.
– И сколько сдал?
– 147 граммов.
– Врешь!
– Проверьте, вон телефон.
Конденко проверил, подумал и изрек:
– Что сдал так много – хорошо, а вот за самовольный поход на
Оборонный – в изолятор.
Надзиратель, довольный добровольной явкой в изолятор, даже
не отобрал одежду, а часа через два открыл дверь и сказал:
– Иди в барак.
Ворочался я на нарах, в голове злополучный акт, который
может мне прибавить еще несколько лет срока. Утром побежал к
лодке перевоза, перевозчик меня не пустил.
Я сделал вид, что ухожу, а сам залег в кустах и жду.
Перевозчик вернулся с Оборонного, привязал лодку, и подался
в зону. Как только он скрылся из виду, я в лодку и на ту
сторону, побежал искать Загайнова. Нашел его в разрезе.
– Ты опять здесь?
– Да я не за золотом, Василий Архипович, надо как-то акт
ликвидировать, ведь золото мимо кассы не прошло.
Загайнов подумал и сказал:
– Я понимаю, что для тебя это дополнительный срок и если бы
не старшина, акта бы не было, но не подписать его я не мог.
Если акт все еще у кассира я попробую ее уговорить,
уничтожить акт.
– А я как буду знать?
– Пришлю сообщение.
Вышел к перевозу, переплыл, не дав лодочнику рта раскрыть,
протянул ему баночку с махоркой. Тот отсыпал себе в закрутку
и махнул на меня рукой – проваливай.
Я пошел к своей заначке, отсыпал на сдачу, и сел около
промприбора, наблюдал, как идет промывка. С ленты
транспортера осыпался грунт в кучки под эстакадой, а
основная масса шла в промывку на промприбор. В этих кучках
было неплохое содержание золота, и в конце промывки отвала
этот грунт подбирали и отправляли на промывку.
Утром, прихватив наволочку, я забежал за лотком и скребком и
пока никого не было, наволочкой натаскал из ближайшей к
промприбору кучи грунт под гору к воде. Пока подошла
бригада, я натаскал уже приличную кучу. Перекурил и стал
промывать, золото почти без самородков, но когда отсушил
получилось граммов на 5 больше нормы. Так с неделю я пасся
под этим промприбором, пока опять не попался.
На эфельном отвале недалеко от промприбора бульдозером
разровняли площадку, на ней днем работали плотники, пилили
бревна. Понадобился костерок, отсушить «урожай», поэтому я
побежал к площадке и, собирая щепки, увидел три ящика на
земле и два стола Вильфлея, используемых для сборки золота
из отдувов с помощью ртути. Золото в этих ящиках
проблескивало и я решил своей наволочкой натаскать на
промывку и отсюда.
Утащил пару наволочек грунта, но было уже поздно и я оставил
промывку на завтра. Промывка отдувов дело очень сложное,
кропотливое, смывать нужно было осторожно. Закончив промывку
я расстелил большой лист плотной бумаги от взрывных
патронов, и на нем рассыпал это нежное золото для просушки.
Закурил и услышал сзади шорох осыпающейся гальки с отвала.
Ко мне спускался бригадир с промприбора Попов, подошел:
– Ну, что ,покурим?
Я дал ему закурить, немного потолковали, он ушел, а я начал
отдувку золота, его было порядочно. Вновь галька зашуршала,
спускались уже три человека – геолог и маркшейдер с
помощником. Лаяли они меня за шлихи на все лады и повели в
контору составлять акт на хищение отдувов.
Акт уже наполовину составлен и вдруг меня осенило:
– Пишите, пишите – вам тоже мало не покажется, кто золото
без надзора бросил?
Раскрыв рты, писанину прекратили и геолог заорал:
– Пошел вон, увижу у промприбора, пришибу!
Я ушел, закончил отдувку, собрал свои инструменты, сдал свою
норму. Но даром мне это ЧП не прошло – отработал пять дней
под конвоем – бурил скважины на канаве. После подконвойки
меня на разводе определили в шахтную бригаду, тут меня
понесло, я наотрез отказался – работаю на лотке, норму сдаю,
там и буду работать.
Конденко, присутствующий на разводе, указал мне мой
дальнейший путь:
– В изолятор!!!
Тут же отвели, закрыли в одиночке. Июль, тепло, пайка 300
граммов – переживу. Просидел и пролежал на нарах из круглых
жердей до вечера, мой «отдых» прерывался всего два раза.
Принесли пайку утром и суп в обед.
Вечером у Конденко:
– Надумал в шахту?
– Сказал, не пойду!
– Марш в изолятор, думай еще, – и так еще два вечера. Утром
получаю пайку, на воле солнышко и вдруг с потолка капель,
перешедшая в ливень, просто некуда деваться. Скоро весь
мокрый, по щиколотку в воде, прижался к стене, отковырял мох
и увидел, что охранники носят из ручья воду и поливают с
чердака.
Вечером мокрого, с выбивающими дробь зубами, синего и в
пупырышках привели к Конденко. Открыл дверь и услышал:
– Не заходи, стой там, ну как душ? В шахту пойдешь?
– Не пойду, гражданин начальник.
– Вот упрямый осел! Я хохол упрямый, а ты, видать, упрямее,
черт с тобой иди на лоток.
Дальше работалось на лотке нормально, приключений я уже не
искал. Стало холодать, и лотошный сезон закончился, и
упертый хохол теперь уже принципиально не отправлял меня в
шахту, снова я на вскрыше нового разреза. Поверхностные 700
граммов хлеба, мороз и ветер, да еще летняя отсидка в
изоляторе с душем сделали свое дело и я опять становлюсь
доходягой, нет сил, температура, но в «Абиссинии» нет мест и
я с разрешения лекпома отлеживаюсь в бараке, с трудом
доползаю до столовой и обратно, кажется скоро сыграю в ящик…
Совершенно неожиданно ящик отодвинулся, появился нарядчик и
скомандовал:
– На вахту.
Приплелся на вахту, там, кроме вахтера и надзирателя еще
человек в тулупе и шапке ВОХРовского образца со следами от
звездочки. Человек спросил фамилию, имя и отчество. Я
ответил, он заглянул в какие-то бумаги спросил:
– Запорожцева Василия Прокофьевича знаешь?
– Знаю, главный бухгалтер Югснаба.
– Поедешь к нему работать, вон тулуп, в машине сено, будешь
замерзать стучи в кабину.
Я было за тулуп, но надзиратель погнал в каптерку сдать
постель. Постель сдана, каптер, узнав, что, я уезжаю, сунул
мне пакетик махорки и кусок хлеба. Хлеб я съел сразу, а
махорку постарался спрятать, чтоб не отобрали при обыске.
Обыска не было, я влез в кузов, зарылся в сено, натянул
тулуп и, согревшись, уснул.
Проснулся от толчка в спину и вопроса:
– Ты, живой?
Я Сел.
– Ну и вид у тебя доходяжный, оставь тулуп в машине и
вылезай – приехали.
Меня и мое дело сдали на вахте надзирателю, тот отвел меня в
пустой зал столовой и сказал:
– Ночуешь здесь.
Надзиратель ушел, я достал махорку, скрутил папиросу,
закурил.
Тут же в окошко кухни высунулся человек и с грузинским
акцентом сказал:
– Покурим?
Дал я ему махорки, а он спросил:
– Жрать хочешь?
Я ответил:
– Всегда
Он принес мне полмиски овсяной каши. Справившись с кашей, я
сдвинул две скамейки поближе к печке и лег спать. Проснулся
по звонку, умылся в углу из умывальника, вытерся бесконечным
полотенцем закрепленном на ролике. Услышал опять грузинский
акцент:
– Палучи завтрак.
Мне подали граммов 300 хлеба, миску густого супа и чай. Со
всем справился до прихода основной массы заключенных. Вышел
из столовой и увидел нужное помещение в углу зоны. Сделал
свои дела и так как мной никто не интересовался, вернулся
снова в столовую, сел в углу.
Звонок на развод и снова голова из окошка:
– Что сидишь, иди завтракай!
Я не отказался (лучше пусть утроба лопнет, чем добру
пропадать).
После развода вошел нарядчик и сказал:
– Придут служащие на завтрак, смотри старика высокого с
таким же носом, как у повара, фамилия его Еренков, он
отведет тебя на снаббазу.
Еренкова я узнал по носу, а он сам, увидев меня, подошел и
спросил:
– На снаббазу, ты?
Я кивнул.
– Бери карточку – завтракай»
Я подумал: «Ну это уже многовато будет», – тем не менее кашу
съел, хлеб в карман, чай выпил и пошел за Еренковым с
надутым животом при общей худобе, а может, мне только
казалось, что живот торчал.
Пришли на снаббазу в помещение под названием «Бухгалтерия»,
за большим столом сидел Запорожцев, я его сразу узнал, а вот
он присматривался, потом произнес:
– Здорово, Георгий Павлович, ну и отделали тебя, краше в
гроб кладут, ну ладно, сейчас тебя переоденем, получишь
постельное белье, дня два тебе даю отлежаться, потом с
Еренковым придешь.
На складе меня одели с ног до головы во все новое, дали даже
на смену пару нательного белья и пару рубашек, все это я не
видел уже больше года и уже начал отвыкать. Получил
постельное белье и явился в лагерь, надзиратель аж
присвистнул оглядев меня с верху до низу, написал бумажку
дневальному и указал в какую палатку мне следует идти.
Дневальный прочитал записку, показал мне пять пустых нар, и
убежал, вернулся с матрацем набитым упаковочной соломой и
сказал, чтоб я шел в бухгалтерию лагпункта за карточками.
Карточки я получил три: одна – хлеб 800 граммов, вторая –
Обед, третья – Ужин. Опять хоть и неполное, но счастье, а
главное спасение от смерти.
Отлежался, отъелся и нарядным, насколько позволяла лагерная
одежда, явился к Запорожцеву, то глянул и сказал, что теперь
я похож на человека и даст мне нагрузку, при которой я
голодным не буду.
В учет я получил два магазина, один из них
продовольственный, склад хлебопродуктов, пекарню
(составление калькуляций) и трассовую столовую.
Кормили в этом лагере лучше, чем в Утесном, да и опять
сочувствующие нам вольнонаемные сотрудники иногда
подкармливали, чем могли, ведь шла война и всем было плохо.
Это был лагерь разведки, состоящий из пяти бараков и столько
же палаток. Начальником лагеря был Пьянков, спокойный
человек лет сорокапяти, семьянин, имеющий четверых детей. К
людям он относился по-человечески, его уважали и
беспрекословно подчинялись. Начальником снаббазы была
женщина под два метра ростом, Туркестанова Наталья Павловна,
полноватая, всегда с самокруткой в зубах или в руке, годы ее
видимо приближались к сорока.
Бывало, сидим с Еренковым вечером, работаем, слышим шагает
Наталья Павловна:
– Мужики, давайте покурим, – и насыплет нам махорки,
перекурит и уходит.
Работы много, но она лучше, чем в шахте или в разрезе.
Правда были и неприятные моменты. При проверке магазинов и
пекарни бывали случаи выявления недостач, но проверялось все
и если были казусы, но исправимые Туркестанова старалась
хода этим делам не давать.
Например: недостача в магазине, около тысячи рублей,
продавец поплакала, а потом побежала домой и принесла
деньги, сказала, что забирала выручку домой и забыла. Ее
предупредили, что в следующий раз и это дело тоже может быть
приобщено.
«Погорел», но был спасен и заведующий пекарней Василий
Сюзев, бывший заключенный, малосрочник, любитель выпить.
Пекарня такую любовь поддерживала – лишнее ведро воды в
замес и повыше нормы припек, сбыть буханку хлеба за 100
рублей просто, купить спирт один рубль за грамм – еще проще.
Так вот, снял я в конце месяца остатки в пекарне, Сюзев
сдает отчет и документы и выявляется недостача почти трех
тонн муки. Глаза на лоб!
Проверяю документы и обнаруживаю две одинаковые накладные с
датами разницей в один день, обе подписаны Сюзевым. На одной
подпись какая-то кривоватая, но несомненно подлинная.
Спрашиваю Сюзева:
– Ты, что получал подряд два дня по три тонны муки?
Тот:
– Да ты что, мне ее столько и девать то некуда!
– А как же ты подписал фактуры?
– Да, наверное пьяный был.
Пришлось докладывать Запорожцеву, тот проверил и повел меня
с документами к Туркестановой, та тоже все просмотрела и
велела снять остатки на складе хлебопродуктов. Остатки
снимали я и вольнонаемный бухгалтер расчетного отдела,
завскладом акт подписал, а при проверке были выявлены
излишки той самой пшеничной муки, даже больше, чем вешалось
на Сюзева, видимо он и раньше подсовывал ему фактуры по
мелочи. И хорошо, что фактуры эти были в конце месяца,
излишки он не успел ликвидировать.
Завскладом был вызван к Туркестановой и получив разнос от
гром-бабы, был предупрежден, что если еще раз… то загремит
он в лагерь. При всех были уничтожены обе безтоварные
фактуры и их копии, а Сюзев, уходя, перекрестился и сказал:
– Помни, что ты теперь мне брат родной!
В начале февраля лагерь разведки был ликвидирован или
переведен куда-то на новое место, сначала увезли людей,
потом палатки, потом и бараки. Оставили один барак, в
который поселили нас двадцать четыре человека служащих
поселка Ларюковая. Остались мы почему-то без всякого надзора
и начальства, каждую декаду получали сухой паек, еду варили
себе сами и даже умудрялись ходить в поселок в кино. Через
пару месяцев мы стали забывать, что мы заключенные, одно
напоминало, что нельзя встретиться с семьей и что-либо
узнать о них. А еще я вновь встретился с одним бывшим
заключенным, а теперь вольнонаемным Анатолием Пантелеевым.
Он одел меня в приличную одежду и сапоги и иногда считал
своим долгом подкинуть деньжат. Этого Пантелеймонова в 1939
году я тащил на себе более двух километров в лагерь.
На одном из «ударников» организуемых начальником ОЛП
Федоровичем нас, человек двадцать, привезли в конце сентября
на прииск Верхний Оротукан для вывозки отвальных песков на
промприбор. С вечера и всю ночь шел дождь со снегом, и
колесо тачки на настиле почти не держалось, а ставить на
настил груженую тачку было очень тяжело, напрягая все мышцы.
Пантелеев, видимо, прибаливал, видно было – сил нет, возил
недогруженные на треть тачки и это увидел Федорович. Он
пообещал оставить Пантелеева на этих работах навсегда, это
сил Пантелееву не добавило, и перед концом смены он свалился
около тачки в дальнем углу и тихо стонал.
Бригада была бесконвойная и по окончании работ все пошли в
лагерь, многие даже и не заметили этого. А я почему-то
оглянулся и увидел, что человек пытается встать и не может.
Я вернулся, попытался помочь ему встать, но он не держался
на ногах. Я взгромоздил его на спину, держа за свесившиеся
руки и потащил.
Кричал идущим впереди, но они уже были далековато и никто не
обернулся. Тащил с передышками, привалить его было не к
чему, я ставил его на землю, придерживал, немного пытался
отдышаться и опять взваливал и тащил.
Тащился я с ним наверное целый час, а когда пришел к лагерю,
выскочил вахтер со словами:
– Вот они двое.
Стащил с меня Пантелеева, который был без сознания, я сам
чуть не рухнул, ноги дрожали, в глазах темнело.
Утащили его к лекпому, я поплелся за ними, там Пантелееву
уже оказывали помощь, делали искусственное дыхание и видимо
массаж сердца, растирали чем-то, а я стоял и плохо
соображал, что я тут делаю. Потом Пантелеев пришел в себя и
лекпом послал меня отсюда подальше. Только через неделю
Пантелеева отправили на работу.
Наша легкая жизнь закончилась неожиданно в одну ночь в
начале июня 1943-го. До этого в мае Запорожцева перевели на
снаббазу Западного управления и при прощании с нами он мне
сказал, что если будет плохо, дать ему знать и он попытается
забрать меня к себе по спецнаряду. Так вот в начале июня
ночью, почти перед подъемом нас разбудили окриком «Поднимайсь»,
разодрали глаза перед нами два ВОХРовца с пистолетами на
боку.
– Вызванным по списку, быстро одеться и собраться с вещами,
построиться перед бараком по четыре.
Я быстро оделся, скрутил свое барахлишко, перетянул ремнем и
попросился в туалет. Хотел сбегать к живущему неподалеку
вольнонаемному, у которого хранил немного денег и сапоги. Но
не получилось, как только я прошел туалет, меня вернули
окриком два дяди с винтовками. Пришлось вернуться, получить
пулю да еще в спину я не собирался.
На улице светло, у барака человек 14-15 не считая меня,
повели через поселок, откуда-то вывернулся Сюзев.
Крикнул:
– Куда вас? – я ответил, что не знаю.
Он: – Я, сейчас к Наталье Павловне, она не даст тебя увезти.
Я ответил, что пока он бегает, нас увезут.
Тогда Сюзев к старшему конвоя:
– Это мой двоюродный брат, разрешите дать ему немного денег.
Тот разрешил, Сюзев выгреб все что было и сунул мне, а я
засунул за пазуху.
Погрузили нас в трехтонку вместе с конвоем и через несколько
часов выгрузили на пересылке в Оротукане. Три дня в
Оротуканской пересылке, 600 граммов этапного пайка и
тревога, куда повезут. Пересчитал деньги из-за пазухи, там
оказалось около шестисот рублей. На четвертый день подошли
три трехтонки, крытые брезентом, конвой начал сдачу и
приемку. Прислушиваясь к разговорам конвоя, поняли, что наш
путь – Северное управление. Где это, как там?
Машины тронулись, нас было в машинах по 25 человек и два
конвоира, остановка была только одна в поселке Ягодном.
Ехали от Ягодного не более часа – приисковый поселок, на
подъезде к поселку слева видна зона с вышками, в центре
поселка трассовая столовая, рядом клуб, в отдалении в
направлении к югу еще видна зона на пригорке. Машины прошли
через поселок и подошли к этой зоне на пригорке.
Это был прииск Бурхала Северного горно-промышленного
управления в сорока километрах от районного поселка Ягодный.
На
следующую страницу
|
