|
На
предыдущую страницу
БУРХАЛА
Принимал нас сам начальник лагеря Трофимов, человек среднего
роста лет тридцати -тридцати пяти. Оглядывал каждого с
головы до ног, словно лошадок на рынке покупал.
Потом он скомандовал:
–Всех в баню.
Пропустили нас через баню с пропаркой одежды, в бане также
чуточный кусочек мыла и черпак горячей и черпак холодной
воды в деревянную шайку. Одевались в пропаренную, горячую и
сыроватую одежду.
Нас разделили на две части, одну половину отправили в
палатку, вторую – в недостроенный барак. В бараке было все и
нары, и печка, и сушилка, не хватало только двух пролетов
потолка.
Бригадиров и дневальных как в палатке так и в бараке
выбирали сами. Дневальные принесли карточки на хлеб,
завтрак, обед и ужин. Мы побригадно сходили в столовую на
ужин состоящий из «карих глазок» – головы селедок и
«лошадиной доли» – овсяной крупы.
На утро бригады из палатки отправили видимо в шахту, а нас
оставили достраивать барак. Мы таскали к бараку жерди и
пласты мха, подвозили в тачках глину и песок, достраивали
потолок и утепляли мхом и песком.
С бараком мы к ужину закончили, подошел нарядчик и велел
идти мне в старостат, видимо, судя по моей добротной одежде
и обуви, а также по упитанности, решил, что птица я не
рядовая. Там он расспросил, кто я, откуда, кем могу
работать, потом сказал, что хорошо бы выпить за знакомство,
но нет денег.
Я намек понял, тем более, что нарядчик в лагере штука
стоящая, может помочь с работой с «хомутом помягче», я решил
его угостить и дал 100 рублей, он попросил меня не уходить и
выскочил за дверь.
Скоро он вернулся, принес бутылку, хлеб и селедку, поставил
две кружки, налил в одну, сунулся к другой, но я накрыл ее
рукой – не пью. Это ему, видимо, очень понравилось и
настаивать он не стал. Я вернулся в барак.
Вечером нарядчик нетвердой походкой пришел в барак, о чем-то
поговорил с бригадиром и ушел, а утром все пошли на развод,
а мне велели остаться в бараке. Явился нарядчик и подойдя ко
мне сказал:
– Остаешься в бараке.
Я поинтересовался:
– Что же я буду делать?
Ответил:
– Будешь дневальным в своей бригаде.
Я ответил, что дневальные уже есть и этим я заниматься не
хочу, уж лучше работать вместе со всеми.
–Будешь кормить свою бригаду.
На это я согласился и это получалось у меня неплохо. Вся
обслуга лагеря: каптер, хлеборез, повара после работы должны
были намывать по три грамма золота, моя же бригада работала
на промывке шахтного отвала, и все оставшееся золото, после
сдачи несли мне.
Я «помогал» поварам, каптеру, и другим выполнять норму, а
взамен нам давали три-четыре лишних обеда, или хлеб, или
махорку.
Нарядчик посещал меня частенько и скоро мой карман
подчистили. Пытался кое-кто подчистить его и раньше.
Заметил, что пара хлопцев следят и ждут удобного случая,
чтоб прижать в каком-либо углу, деятелей таких я уже
определять научился. Вспомнил Кеуша. Подозвал одного из
хлопцев и сказал:
– Около меня не мыльтесь, бриться не придется.
– А чего?
– Кеуша знаешь? Тронете, будете дело иметь с ним
Помогло, просто как в сказке, эти отстали и пока я не
освободился из лагеря, никто у меня ничего не крал и не
отбирал.
Кончилось мое легкое дневальство так: бригадир объявил, что
завтра бригаду переведут на вновь разрабатываемый участок
Боковой за девять километров от прииска.
Что такое новый участок я понятие имел, лагерь неустроенный,
живут по два на одной постели, работая в разные смены. На
проходке стволов шахт или разработке разрезов работа
тяжелейшая – надо во что бы то ни стало остаться здесь.
Это получилось с помощью взятки нарядчику в виде моего
суконного костюма, отданного в обмен на лагерное
обмундирование, и хватило ровно на три дня моей работы в
лагере.
Потом явился нарядчик и сказал, что завтра на развод и в
бригаду на лесозаготовки, но в качестве бригадира.
На завтра я бригадир бригады «Ух» – все доходяги, толкни
одного все упадут. За вахтой инструмент – кайлы, лопаты,
ломы, две пилы, три топора взяли на плечо и пошли.
Принялись за работу, сначала с рвением, видимо, хотели
определить насколько грозен бригадир, но после обеда уже
работали уже через одного может быть, уже определив, что
бригадир рубит, откапывает и пилит, а грозности не видать.
А рядом поспевающая голубика, и некоторые бросив работу
просто стали пастись. Пришлось уговаривать и даже грозить, а
грозить то чем – тем, что попадем в изолятор все, а пайка
там сами знаете… Начали шевелиться, но на выкорчевке пней –
по три на пень, а работа не шла, силенки не хватало – все
легковесные и немощные.
За этот день все вместе сложили кучу дров на один лошадиный
воз. В последующие дни производительность не возросла,
поспела голубика, а к тому же после дождя появились грибы и
уже никакие уговоры и окрики не действовали, кое-как,
кое-что набиралось в кучи, но нормы не выполнялись.
Развязка наступила дней через десять после нашего выхода на
дровозаготовки. Явился начальник лагеря Трофимов, оглядел
результаты нашего труда и бригадиру трое суток изолятора и
отправка на лесозаготовки.
На лесозаготовках в пяти километрах по трассе от прииска. В
брезентовой палатке шестнадцать человек метрах в двухстах от
трассы в полугоре.
Продукты – сухим пайком на декаду, повар – каждый по очереди
готовит из продуктов, отпущенных по норме бригадиром.
Работа заключается в переносе к трассе, на расстояние до
километра, тяжеленных лиственничных бревен. Бревно тащили от
трех до пяти человек, бревна шестиметровые в комле 40-50
сантиметров.
Затируха из муки вместо хлеба и скудный приварок грозили
опять дорожкой в «Абиссинию», но еще немного выручали
вареные стланиковые шишки, которые грызли аж губы от смолы
склеивались.
Однажды с горы мы увидели столб дыма над нашим становищем.
Пока мы прибежали туда, палатка уже сгорела, а с ней и все,
что у нас было почти все продукты и бушлаты, что согревали
нас ночами.
Бригадир принялся за дежурного, навешивал ему оплеухи, но мы
не дали, его теперь хоть убей, а сгоревшего не вернешь.
Хорошо хоть огонь сбивал и не допустил до леса. Бригадир
обратился к Трофимову, на что получил ответ:
– Вам все выдано, сожгли – живите как хотите, а работу
спрошу!
Три дня мы ночевали на земле прогретой костром, питались
затирухой из обгорелой муки, шишками и вдруг нам повезло, у
штабеля из бревен остановилась легковушка, из нее вышел
начальник ОЛП, спросил, что мы здесь делаем мы рассказали и
о нашей беде.
Утром нам привезли декадный паек и обмундирование в полном
комплекте, хотя сгорели у нас в основном бушлаты. Дня через
два наша работа на выноске бревен закончилась и нас вернули
в лагерь.
В этот же день прибежал Васька нарядчик, увидев мой
незавидный облик, предложил пойти дневальным в общежитие
вольнонаемных:
– Жить там же будешь.
Конечно я согласился. Работа дневального не убойная,
содержать в чистоте и тепле барак, во время разбудить тех,
кому на работу, нарубить и натаскать дров, топить печь,
приносить воду в бочку. Было бы все в порядке, но дров
комендант присылал строго по норме, и для отопления их не
хватало.
Вольнонаемные не лагерники, с собой и палки не принесут, так
что волей неволей надо добывать дрова. Днем я имел
возможность пару часов поспать, а ночью стал заниматься
дровозаготовками. Неподалеку зона стройцеха, в углу зоны
циркулярка, на которой распускают бревна на доски и горбыль.
Горбыль сбрасывали с горки вниз к речке. Протоптал я туда в
снегу тропку и делал три-четыре рейса за горбылем, воровал
бревнышки, которые были мне по силам, собирал щепу, обрезки.
И даже несколько раз брал поленья из-под окон самого
начальника лагпункта Трофимова, они были просушенные, каждое
бревнышко давало мне добавок хлеба и табаку.
Пока не попался, изловили меня сторожа стройцеха, сбили с
ног, попинали на снегу и пригрозили оторвать башку, если еще
попаду им на глаза.
Сухие бревнышки я хранил в углу тамбура общежития, а вечером
нес продавать. Выносили обычно кусок хлеба, табак. А сухие
бревнышки чтобы взять, надо было убедиться, что Трофимова
нет дома. Я обычно наблюдал, как только он уходил и я брал
дровину и уходил.Так и в этот раз, увидел, что из дома вышел
человек в шинели, резко хлопнув калиткой и ушел. Уверенный,
что это Трофимов, я бревнышко на плечо и ходу…
Слетел я с ног, бревнышко укатилось, в ухе звон, надо мной
Трофимов:
– Неси дрова на место.
Отнес.
– Пошли на вахту.
На вахте:
– Трое суток изолятора, без вывода а работу.
А дальше – шахтная бригада, достаточно попасть на глаза
Трофимову и сразу трое суток с выводом на работу.
Надзиратели, которым я помогал со всякой бумажной
работой, выпускали всякий раз, как только Трофимов уходил из
зоны.
Через два года я встретил Трофимова возле столовой
центрального лагеря поселка Ягодный. Грязный, худой в драной
одежде пришел из следственного изолятора за баландой.
Говорили, что он попал под следствие за увечье троих
заключенных, которые по его указанию были привязаны к ручной
тележке. Тележка сорвалась в обрыв, увлекла за собой людей,
и еще в бытовой ссоре обварил жену кипятком.
Я нес пайки своим, а он увидев меня начал разговор:
– А, Буш, здорово, ну как живешь?
– Нормально, видно не вашими молитвами.
– А я вот, попал, пайку дают маленькую, раздели, видишь
какую дрань дали. У тебя хлебушка не будет?
– Дал бы я тебе, но не хлебушка, а каленый камень!
* * *
Год 1944 я закончил в шахте первого участка прииска Бурхала
– был подручным компрессорщика. Подносил горюче-смазочные
материалы, поддерживал чистоту, топил печку. Пайка хоть и не
большая, но в тепле и не очень тяжело, можно было
существовать. При визите в компрессорную начальника участка
Петрова и начальника шахты Волкова даже удостоился похвалы
за порядок.
Годы 1945-ый и 1946-ой
В январе, видимо кто-то усмотрел в моем деле профессию и я
был направлен в бухгалтерию прииска в помощь при подготовке
годового отчета. Работал на текущей работе в расчетном
отделе, помогал всем, кто ко мне обращался за помощью. За
месяц работы в бухгалтерии, конечно такая работа – это не в
шахте и не на лесозаготовках, организм крепнет душа отдыхает
в общении с людьми совсем другого поведения.
А дальше опять я в той же шахте, но уже не в компрессорной,
а с тачкой, кайлом и лопатой. Позднее появились вагонетки и
произошло следующее: наверху забастовала подъемная лебедка и
на рудом дворе собрались все груженые вагонетки. Как только
первая вагонетка пошла, бригадир отрядил нас троих для
подкатывания вагонеток к крюку троса, сам поднялся на гора и
скоро вернулся с железным крюком и стал цеплять по две
вагонетки одну за другой. Два подъема прошли хорошо и
бригадир ушел, а третий подъем закончился плохо. Прошедшая
две трети пути вагонетка сорвалась и покатилась назад
набирая скорость. Кто-то крикнул, чтоб жались к стенкам. Я
сам, если бы можно было вдавиться в стойки я бы влип в них.
Вагонетка ударилась о стену, камни полетели во все стороны,
перебили провода, наступила кромешная тьма, крики, стоны.
Мне, наверное, немаленький валун так треснул в бедро, что в
глазах потемнело. Но на ноги я встать смог и пришлось
работать убирать грунт высыпавшийся из двух разбитых
вагонеток.
Слава богу жертв и серьезных травм никто не получил. Правда
мое бедро распухло и долго болело, но это никому не было
интересно, все выживали как могли и терпели боль физическую
и душевную.
Продолжали работать и силы от такой работы быстро таяли,
правда, вместе со сходом снега удалось выйти на бесконвойную
работу с лотком в старые разрезы ключа Аммональный и я стал
намывать норму, а иногда и больше в заначку, а советом мне
помог участковый геолог, объяснив как и где надо делать
откидки осыпей бортов разреза.
Однажды я сдавал золото кассиру, больше никого в кассе не
было и кассир сказал:
– Будешь ежедневно норму сдавать – будешь «двухсотником» –
это значит будешь получать хлеб и рыбу, а спирт я буду брать
себе.
Я согласился, еда это необходимо, а спиртное меня никогда не
привлекало. Тем, кто сдавал полторы нормы в декаду, выдавали
килограмм хлеба, полкило селедки или кеты и 50 граммов
спирта.
Во второй половине июля нас восемь человек оставили в зоне
после развода и через пару часов погрузили с пожитками и
декадным пайком на сани, которые тащил трактор, к нам
присоединился участковый геолог и поехали мы в тайгу. На
сани погрузили еще звено промприборной колоды, вороток в
сборе, моток тонкого стального троса с крюками и бадья.
Ехали часа полтора в распадок перерезанный поперек шурфами,
кучами породы.
Трактор встал у ручья во второй линии, геолог скомандовал
разгружать сани. Быстро разгрузили. Геолог сказал:
– В этом шурфе нарежете два забоя, один вверх по течению
ручья, второй от него в правой стенке. Пески будете
поднимать и промывать в колоде, она уже застелена и
опечатана, буторить в бункере где пойдет вода. Ручей
поднимите плотинкой, все надо сделать сегодня, завтра
приедут снимать золото. Ваша норма 300 граммов.
Мы еще на всякий случай сняли с саней доски настила, геолог
сел в кабину к трактористу и они уехали. Мы принялись за
дело. Растянули палатку, один остался варить еду, двое
городили на ручье плотинку, остальные возились у шурфа.
Пообедали затиркой из муки, спилили и поднесли к шурфу
несколько бревен для крепления. Но и на ночлег готовились,
нарвали и натаскали к палатке травы и лапника, траву надо
было подсушить и набить матрасовки. Лапником застилали пол в
палатке для тепла. Улеглись спать и так разоспались на
свежем воздухе, что вскочили, а солнышко уже высоковато.
Оставили дежурного по дровам, кухне и траве для набивки
матрасов, и все к шурфу.
Двоих с инструментом спустили в шурф глубиной метров
двенадцать, двое на воротке, двое на подноске песков к
колоде промприбора, один на пробуторке и начался наш
трудовой день. Подняли мы в этот день двадцать бадей, все
промыли, для ускорения промывки насадили на длинный шест
скребок и один из подносчиков песков, в ожидании подъема из
шурфа следующей бадьи, выгребал на выход промытую породу.
Работу прекратили, когда в конце распадка показались трое
верхом на лошадях. Подъехали геолог, старшина из охраны и
съемщик. Съемщик подошел к колоде, геолог отомкнул оба
замка, откинул крышки и съемщик залез в колоду и начал
съемку. Снял металлические решетки-грохота, свернул в рулон
накатывая снизу сукно и убрал рулон в металлическую ендовку,
подмел дно колоды тщательно веничком. Все собрал в совок и
высыпал в ендовку, лотком начерпал в нее воды, прополоскал
сукно и положил на край колоды. Ендовку геолог и съемщик
занесли за плотинку, съемщик стал промывать содержимое
ендовки лотком, ссыпая золото в совок. Мы смотрели на этот
процесс во все глаза.
Удивило нас и золото – все золотинки большие и малые имели
форму чечевицы- утолщенные по центру с плавным сходом к
округлым краям. Золото на совке отсушили, отдули шлихи.
Геолог достал весы с гирьками, золото взвесили, получилось
512 граммов. Золото ссыпали в мешочек, мешочек в
металлическую банку, банку опломбировал старшина, пломбир
положил в карман, Собрали свои вещи и уехали.
А мы решили поднимать бадей на пять меньше. И даже если мы
поднимали четырнадцать-пятнадцать бадей, то наша добыча
всегда была чуть больше нормы. Жизнь потекла лучше некуда по
тем лагерным меркам, поспела голубика, появились грибы, еды
стало хватать. Но вольная жизнь кончилась неожиданно и с
мучениями.
На шестой день нашей вольницы в распадке показались четверо
верховых с винтовками, мы увидели, что это не наши съемщики.
Подъехали, спросили откуда мы и чем занимаемся, перетрясли
весь наш скарб и скомандовали,
собираться с вещами, строиться по два. Так в сопровождении
четырех конных мы протопали по таежной тропе километров
тридцать и оказались в центральном изоляторе поселка
Ягодный, при приеме нас по одному допросили и всех закрыли в
одной камере.
Сидели мы в этой камере четыре дня, гадая, что же с нами
будет дальше, на пятый день были снова на Бурхале в той же
зоне, из которой уезжали на тракторных санях.
Снова ключ Аммональный, те же разрезы, тот же поиск спая с
годным содержанием золота для промывки. В первый день ничего
хорошего откопано не было, под вечер сбор воедино всех
заначек оставленных до отправки на шурфы, их должно быть
пять. Пока собрал все ушло часа два времени, но результат
был обнадеживающий, если будут неудачи, заначек должно
хватить на осень.
Следует сказать, что после Победы режим в зоне стал легче,
колючие загородки вокруг бараков исчезли, реже отправляли в
изолятор, больше шансов получить помощь и освобождение от
работы по болезни.
Еще в 1942 году на Пятилетке многие, в том числе и я,
подавали заявления с просьбой отправить на фронт, но нам
ответили, что мы даем чистое золото, а оно для фронта
нужнее, чем полудохлые штрафники. Все шло терпимо, пока во
второй половине августа я не огрызнулся на какое-то
пустяковое замечание начальника лагеря Трофимова и на
следующий день был в десяти километрах от Бурхалы в
маленькой бревенчатой халупе, крытой корой лиственницы и
мхом, десятым в бригаде дровозаготовителей для лагеря.
Бригадиром был вор по кличке « Граф», по фамилии Бойко,
верзила, никогда не работающий сам, а «дисциплину»
поддерживал мастерским рукоприкладством. Примерно в
километре от трассы на горе было большая площадь выгоревшего
леса, стоял сухостой и много валежника.
Задача нарезать четырехметровые бревна, очищать от сучьев и
выносить к трассе. Норма две машины в день, кроме того
бригада должна была раз в неделю отправить в лагерь бочку
брусники емкостью восемь ведер. Три таких бочки стояли у
стены халупы. Делали так: вся бригада, кроме, конечно
«Графа», три дня усиленно таскала бревна к трассе, так чтоб
был запас и на четвертый день, а четвертый день всеми
подручными емкостями таскали ягоды в две бочки. Одна
неприкосновенная – для лагеря, вторая на продажу проезжающим
водителям, за продукты. Это было прибавкой к нашему тощему
рациону. Если перепадал при обмене какой-то дефицит
(консервы или мыло), то это изымалось и доставалось только
«Графу» и его двум шестеркам.
Началось похолодание и продуваемая осенними ветрами халупа
не держала тепло совсем, началась осенняя мокрота со снегом
и нас отправили обратно в лагерь, где нас растолкали по
разным баракам и палаткам.
Прииск плана за летний период не выполнил и был построен
хорошо утепленный промприбор при одной из лучших по
содержанию золота шахте. Мерзлая порода подавалась из шахты
в промприбор по транспортеру, оттаивалась с помощью пара.
Промытые пески сваливались в галечный бункер, из которого
грузились в вагонетки и по наклонному пути горизонтального
отвала до конца рельс, где вагонетка опрокидывалась.
Вот под этот эфельный бункер с его вагонетками я и попал.
Порода шла вместе с водой и как не берегись к концу смены я
мокрый до воротника, по дороге в лагерь одежда обмерзала, и
чтоб раздеться надо было немного обтаять в сушилке, сменной
одежды не было, кроме той в которой я находился в бараке. За
ночь одежда до конца не высыхала и так я во влажной одежде
шел на работу и работал.
Начальник участка Павлов часто наблюдал за мной, видел, что
я работать стараюсь изо всех сил, чтоб из-за меня промприбор
не останавливался и чтоб избежать последующих наказаний, но
заменять меня под бункером никто не собирался.
Так я работал больше месяца и замена произошла сама собой.
Резануло в правом боку в легком, эту боль я терпел несколько
дней, причем стремительно превращался в доходягу. В
результате лекпом освободил меня от работы, но и до столовой
я уже доползал опираясь на «березового кондуктора», дышать
без боли уже не мог.
Лечение состояло из трех таблеток в день, которые влияли на
меня как рыжий кот на северное сияние. Вообщем я был готов в
«архив №3». И так бы и случилось, если бы не увидел меня
начальник участка Павлов:
– Буш, что ли?
Я отозвался
– Что с тобой?
Объяснил с добавлением, что жду когда сыграю в ящик. Павлов
сказал, что придется потерпеть пару дней и он постарается
отправить меня на Беличью, в зону отдыха, там врачи есть
хорошие. Через четыре дня заскочил в барак нарядчик и
толкнув меня, приказал сдать белье и увидев, что я еле
шевелюсь, попросил дневального сопроводить меня до вахты в
этап. На вахте было уже много людей, к ним присоединился и
я.
Выпустили нас за зону, после переклички повели к автомашине
метров пятьсот. Я двигался так плохо, что до машины успел
получить несколько подзатыльников, что впрочем скорости не
прибавило. Привезли нас на Беличий и сразу медосмотр, мне
команда:
– В хирургический – дверь направо.
Поместили в палату с непривычно чистой постелью, суп
принесли в палату, он был густой, очень вкусный (или казался
таким мне отвыкшему от нормальной пищи) и граммов двести
хлеба. Подкрепившись я уснул, как провалился, но тут же
поспав немного проснулся от болей и как только чуть
отпускало проваливался в сон.
Пришел врач, я услышал шепот:
– Сам профессор
Я увидел высокого, широкоплечего человека лет пятидесяти,
сопровождал его старичок тоже в белом халате. Обход
закончился мной, крутили меня, слушали, простукивали и я
услышал, что завтра в десять в операционную.
От соседа по палате я узнал, что профессор тоже заключенный
по фамилии Траут, по национальности латыш.
Как и сколько длилась операция мне не ведомо, помню только,
что меня привязывали за руки и ноги к столу, помню вошли
врачи и Траут.
Очнулся я уже в другой палате, лежа на спине с широкой
повязкой на груди, в ушах шум, шевельнуться нет сил. Лежал
долго пока мозги стали проясняться, шум уходил. Позже пришел
Траут, осмотрел меня, проверил пульс и вдруг сказал:
– Сядь.
Я с трудом и с его помощью, сел
– Вдохни изо всех сил.
Вдохнул и дикая боль пронзила правый бок.
Траут опять проверил пульс и сказал:
– Не унывай, мужик, жить будешь, дыши нормально, дня через
два разрешу ходить, а через месяц плясать будешь.
Это был плеврит. Кормили в палате хорошо, еда сильно
отличалась от лагерной, Траут делал ежедневный обход,
прослушивал легкие.
Дней через пятнадцать разрешили выходить из корпуса на
получасовые прогулки, а еще через пару недель перевели в дом
отдыха. Месяц я пробыл там, питание хорошее, дышать стало
легче, силы прибавлялись, но обличье было все еще доходяжное.
А потом опять я на Бурхале, но не в лагпункте № 1 у Трофимова,
а в лагпункте № 2, в бригаде на подготовке водоотводных
каналов из разреза. На третий день работы в разрезе меня
увидел начальник участка Павлов – мой спаситель.
Оглядев меня с головы до ног, сказал:
– Здорово! Ожил мало-мало, это хорошо, но бурильщик из тебя
хреновый. Пойдешь курьером в участковую контору? Только
предупреждаю, там полы надо мыть и держать все в чистоте.
Жить будешь там же на раскладушке, питаться в лагерной
столовой.
Я с радостью согласился.
Выполнять обязанности курьера и уборщика было несложно и я
опять стал влезать в бухгалтерские дела, помогая в
таксировке нарядов, накладных. Жизнь «не бей лежачего»,
никаких замечаний или недовольства и вдруг нарывы на обоих
ногах, один на правой голени, другой на левой пятке, ходить
невозможно идти к лекпому – место потеряю, так и мучился,
хромал. И вновь попался за перевязкой нарыва на глаза
Павлову, получил за неосторожность.
– Чтоб сейчас же к врачу, вылечишься, возьму обратно.
И вот я в лагерной больнице с диагнозом «цинга», от нее и
нарывы и зубы стали шататься, казалось, что даже коренные.
Провалялся я с цингой больше двух месяцев, за это время в
двенадцати местах вскрывали нарывы, отпаивали отваром из
хвои, пичкали таблетками. Хлеб жевать не мог, десны
воспалены и кровоточат, размачивал хлеб в кипятке и эту тюрю
с трудом глотал, рот болел.
Вышел из больницы уже когда началась промывка отвальных
песков. Павлова уже куда-то перевели и попал я за тачку
возить отвальные пески в бункер промприбора. Причем отвал на
одной стороне автотрассы, промприбор на другой и надо было
опасаться попасть с тащащей тебя тачкой под машину, а шли
они довольно часто. Силенок как у куренка, на полную тачку
не хватает, а за полтачки мат бригадира и сменного мастера,
настроение как у побитой собаки.
Стою с тачкой у трассы в ожидании проезда Татры с прицепом,
вижу, идет высокий старик, пригляделся – « Ветров!»
Он оглянулся, подошел, тоже узнал меня, вспомнили как спали
на одних нарах перегороженных доской, вспомнили Южное
управление.
Ветров сообщил, что работает бухгалтером на Бурхале на
строительстве паротурбинной электростанции, которое ведет
ОКС Северного управления, а завтра освобождается из лагеря.
Видя мое состояние, пообещал предложить главбуху на свое
место меня. Отсыпал мне махорки и ушел.
На
следующую страницу
|
